Продолжение научно-фантастического романа Ю. Долгушина — Генератор чудес. Глава описывает спокойную жизнь института Ридана, где продолжаются эксперименты с облучённым мясом, не подверженным разложению. Профессор делает выводы о природе жизненных процессов и готовит решающий этап исследований, используя животных разных видов и особенно шимпанзе Симку, вернувшегося после лечения. Параллельно раскрывается тайная работа Ридана с генератором «ГЧ», воздействующим на мозг. Один из сеансов приводит его к тяжёлому потрясению: он получает известие о возможной гибели Анны. Потрясённый, профессор срочно организует авиационный вылет на Урал, пытаясь спасти её, и вовлекает Ныркина в передачу срочной радиограммы.
Научно-фантастический роман ЮРИЯ ДОЛГУШИНА, Рисунки К. АРЦЕУЛОВА
Глава четырнадцатая. Что такое смерть?
В ридановском особняке идёт тихая, размеренная жизнь. Многие лаборатории закрыты: сотрудники разъехались на отдых. Если бы не лай, визг, рычанье, периодически возникающие внизу, в «зверинце», и свидетельствующие о появлении там Тырсы, можно было бы подумать, что институт прекратил своё существование.
Но нет. Жизнь идёт, институт работает. Каждый день два лаборанта во главе с Мамашей входят в «морг», чтобы взять на анализ очередные пробы облучённого мяса. Тут жарко и влажно, как в теплице. Плотно закрытые ящики разных размеров аккуратно расставлены на стеллажах. Некоторые из них вскрываются ежедневно, когда берутся пробы, и снова закрываются. Микробам предоставлена полная возможность поселиться на тушах, на отдельных кусках мяса.
И тем не менее мясо не разлагается.
Лаборанты берут пробы, уходят в свою лабораторию и к вечеру сдают все анализы Ридану. Распад белка в мясе равен нулю. А с тех пор, как ящики были помещены в этот тропический «морг», прошло уже около месяца!
Мамаша, который никогда до сих пор не вникал в научную суть институтских работ, на этот раз совершенно обескуражен. Мясо, обыкновенное сырое мясо, им же самим привезённое с бойни, лежит в этой жаре и не разлагается! Почему?! С ним ничего не сделали. Поставили на минутку на конвейер и пропустили сквозь поле высокой частоты. Что же от этого может быть? Мамаша не в силах вынести эту загадку. Он обращается к Ридану:
— Ну хорошо, электрическое поле убило бактерий, которые сидели на мясе и в ящиках. Но мы снова их открываем! Почему бактерии больше не заводятся? Разве их мало в воздухе?
У Ридана глаза становятся круглыми от удивления: Мамаша интересуется наукой!
— Что ж, не во всяком мясе бактерии «заводятся», — лукаво отвечает профессор.
— Мх! Хотел бы я посмотреть, какое такое бывает мясо, которое не испортится в теплом помещении через два дня.
— Как, а разве ваше мясо портится?
— Какое моё? — недоумевает Мамаша.
— Ваше собственное, вот это! — Ридан тычет пальцем в его круглый живот.
Мамаша начинает хохотать:
— Так ведь это живое!
Ридан наклоняется к уху Мамаши и, указывая в сторону «морга», тихо говорит:
— То мясо тоже почти живое...
Разговор на этом кончается, потому что Мамаша вдруг перестаёт смеяться, отскакивает от Ридана и потом быстро исчезает.
А Ридан принимает этот выпад Мамаши как прообраз новых потрясений в учёном мире. «И тут, в процессе распада живой ткани, — думает он, — микробы отступают на второй план. Из возбудителей процесса они становятся его показателями. Они именно «заводятся», а не вызывают распад... Многим придётся пересмотреть позиции...»
В квартире профессора царят строгий порядок, чистота, тишина, посетители бывают редко. Тётя Паша управляет этой тишиной, появляясь неслышно там, где нужно её присутствие, всегда вовремя, всегда точно. Вид у неё солидный, хозяйственный, она — в своей стихии. Ридан блаженствует: никто и ничто не отвлекает его от работы, которая сейчас вступила в последнюю фазу перехода от теории к практике. Он то исчезает в недрах института, то сидит у себя в кабинете, а появляясь в столовой, как всегда, взрывает тишину, шутит с тётей Пашей или заводит с ней беседы, искусно выведывая у неё старинные тайны народной мудрости.
Со времени отъезда Анны и её друзей население особняка несколько изменилось. На другой же день появился Ныркин и засел в комнате Николая за передатчиком. Очень скромный белобрысый молодой человек первые дни появлялся только по вечерам, на часы «эфирной вахты» Николая, и потом исчезал, как ни старался Ридан его удержать. Однако через некоторое время он освоился, стал приходить к чаю, потом оставался ужинать и даже ночевать, когда, увлёкшись своими путешествиями в безбрежном мировом пространстве, он, как и Николай, забывал о времени и задерживался далеко за полночь.
Через полторы недели Анатолий Ныркин решил последовать совету Ридана и переселился на время отсутствия Николая в его комнату.
В эти же дни появился ещё один новый персонаж, вызвавший в доме некоторое волнение. Произошло это так. Однажды перед обедом к Ридану в лабораторию влетел Мамаша.
— Симка приехал! — сообщил он.
Ридан радостно встрепенулся:
— Наконец-то! Вот кто мне сейчас нужен до зарезу! Ведите его прямо ко мне в кабинет. Посмотрим, не забыл ли он меня.
Через несколько минут в кабинет к Ридану постучались.
— Войдите!
Дверь распахнулась, и какое-то тёмно-бурое существо, ковыляя и переваливаясь по полу, мягко вкатилось в комнату.
— Симка! — радостно воскликнул Ридан.
В тот же момент существо метнулось навстречу, срыгнуло к нему на грудь; длинные волосатые руки обхватили шею, и печальная мордочка шимпанзе прижалась к плечу профессора.
Симка был самым денным из экспериментальных животных в «зверинце» Ридана. Впервые он появился лет пять назад. Это был совсем молодой и исключительно способный экземпляр шимпанзе.
Он уже побывал в руках дрессировщика в всем своим поведением настолько был не похож на «животное», что профессору пришлось создать для него совершенно особые условия. В несколько дней Симка сделался общим любимцем семьи. Он часто выходил из своей большой клетки в обезьяннике и целые часы проводил в квартире Ридана, играя с Анной и Наташей в мяч, забавляя их своим почти человеческим интересом ко всякому новому предмету и особенно к движущимся игрушкам, которые специально для него покупались и массами гибли в его любознательных руках.
С необыкновенной лёгкостью он научился пользоваться вилкой и ложкой и с этих пор начал садиться за обеденный стол вместе со всеми, а затем понемногу усвоил некоторые элементарные обязанности слуги и выполнял эту роль с величайшим рвением и интересом. Симку особенно привлекало всё, что приближало его к человеку. Порой казалось, что он задался целью стереть последнюю грань, отделяющую человека от прочего животного мира.
Нечего и говорить, что Ридану пришлось освободить Симку от всех сколько-нибудь опасных и болезненных операций, связанных с изучением мозга, и предоставить ему главным образом роль объекта для наблюдений.
Однако два года назад Симка вдруг заскучал и стал проявлять признаки какого-то глубокого заболевания. Было похоже на туберкулёз, болезнь, очень часто поражающую обезьян, переселённых в северные широты. Ридан тщательно обследовал пациента и решил, что самым верным методом лечения будет временное переселение Симки в более свойственные ему климат и обстановку. Симка был отправлен в один из лучших обезьяньих питомников в Закавказье впредь до выздоровления.
Почти предоставленный самому себе, в дикой субтропической обстановке, в лесу, перевитом лианами, этот «получеловек» сначала загрустил ещё больше. Часами просиживал он неподвижно, укрывшись где-нибудь в укромном месте, в зарослях, равнодушно наблюдая полет ярких бабочек. Сотрудники этого обезьяньего санатория, искусно спрятанные в своих наблюдательных пунктах, соединённых между собой невидимыми подземными переходами, зорко следили за каждым движением знатного пациента, и Ридан периодически получал подробнейшие донесения о состоянии здоровья и поведении Симки.
Природа взяла своё. Понемногу шимпанзе ожил, перестал покашливать, завёл знакомство со своими сородичами и, по-видимому, забыл человеческие навыки и привязанности. Всё-таки он был ещё совсем молод.
И вот он вернулся снова в Москву к Ридану.
Первая же встреча показала, что Симка не забыл профессора. Мамаша, наблюдавший сцену встречи, умилённо склонив голову набок, был растроган порывом нежности обезьяны. Очень скоро выяснилось, что Симка вообще ничего не забыл. Из кабинета все трое отправились в столовую обедать. Ридан, конечно, не упустил случая обставить появление Симки с соответствующим эффектом, и они уселись за стол в тот момент, когда тётя Паша вышла на кухню.
Вскоре она вернулась обратно. Симка сидел на переднем плане, справа от профессора. Грудь его была повязана салфеткой, в руке он держал чашку. Бородатая образина, окаймлённая торчащими в стороны черными волосами, выжидательно и, казалось, равнодушно смотрела на тётю Пашу — человека, ещё незнакомого.
 |
Симка сидел справа от профессора. Грудь его была повязана
салфеткой, в руке он держал чашку. |
Бедная женщина застыла в нескольких шагах от стола.
— Чего это?.. — тихо произнесла она, не отрывая взгляда от страшилища, и стала медленно пятиться назад.
Ридан говорил что-то Симке, делая вид, что не замечает испуга тёти Паши. Наконец она нащупала за собой дверь и с необычайным проворством юркнула за неё. Через минуту дверь чуть-чуть приоткрылась и захлопнулась снова. Ридан, дразня потом тётю Пашу, утверждал, что она, ярая безбожница, в этот момент крестилась за дверью, а потом проверяла, исчезло ли «видение».
Однако Симка был существом настолько миролюбивым и склонным к дружеским отношениям, что тётя Паша быстро привыкла к нему и полюбила его. Но никогда она не могла привыкнуть к его человеческим, приобретённым замашкам, которые её глубоко поражали и казались несовместимыми с его обезьяньей природой.
Для Ридана возвращение Симки оказалось событием особенно важным. Он начал большую работу, которую скромно называл «градуировкой «ГЧ». На самом деле это был переворот в биологии. Профессор утверждал новые, никому ещё неведомые законы жизни. Он записывал в свою толстую тетрадь то, что показывал верньер «ГЧ», то есть волну, выраженную в долях миллиметра, а в соседней графе он обозначал функцию организма и степень её проявления. Это означало, что в организме животного, мозг которого подвергается действию данной волны генератора, неизбежно начинает проявляться определённая функция.
Для Тырсы наступило беспокойное время. Десятки его питомцев ежедневно поднимались наверх, чтобы принять этот душ высокочастотной энергии. Наблюдатели следили за ними, определяли, что именно в их организме действует за счёт новой, извне полученной энергии.
Ставя кролика перед объективом «ГЧ», настроенного на новую волну, Ридан не мог предсказать, что случится с этим кроликом через секунду или через день. Так было вначале. Казалось, числовые значения волн беспорядочно распределены между функциями. Если от одной волны или группы волн кролик начинал двигать ногами, то следующая, соседняя волна часто вызывала усиленную деятельность какой-нибудь железы внутренней секреции.
Дело шло медленно. Но некоторый материал уже накопился, Ридан начал его анализировать, и вот уже стали намечаться контуры возможных закономерностей. Прежде всего оказалось, что самые примитивные функции организма соответствуют наиболее низким частотам в диапазоне волн «ГЧ». Похоже было, что развитие функций, их усложнение в процессе эволюции шло параллельно выработке всё более высоких частот элементами нервной системы. Затем выяснилось обстоятельство, вначале очень испугавшее профессора. Соответствие между волнами и функциями, установленное для животных одного класса, оказалось негодным для представителей другого класса. Волна, вызывавшая у кролика движение ноги, заставляла голубя, курицу и других птиц немедленно опустошать желудок. «Неужели, — думал Ридан, — в каждом зоологическом классе распределение частот иное? Если так, то изучение влияния луча на животных ничего не даст человеку!»
Но скоро профессор успокоился: оказалось, что каждый класс требует только некоторого сдвига шкалы, введения определённой поправки, постоянной для всех волн. Тогда Ридан стал определять эти поправки для разных классов. В лаборатории, кроме кроликов и собак, появились самые разнообразные животные — моллюски, рыбы, лягушки, насекомые, змеи, птицы. Вот тут-то и понадобился Ридану Симка как представитель животного мира, занимающий предпоследнюю ступеньку на лестнице эволюции. Он должен был указать поправку, пользуясь которой Ридан смог бы наконец направить луч «ГЧ» на голову человека.
Симка приступил к выполнению своих обязанностей...
*
Странно всё-таки ведёт себя профессор! Какие-то новые дела, которые трудно было бы называть работой, появились у него в последнее время. Вот кончается «градуировка», животных уносят по местам, всё приводится в порядок, сотрудники уходят. Ридан обедает. Теперь ему полагается отдыхать, такой порядок заведён издавна.
Но нет, он снова идёт в свою лабораторию и закрывает за собой дверь на ключ. В дальнем углу стоит мягкое кожаное кресло. Никогда раньше его тут не было, оно стояло обычно в кабинете. Ридан выдвигает его из угла и ставит вплотную к «ГЧ». Потом открывает оболочку генератора, что-то с величайшей осторожностью переключает в нем, зажимает в клеммы какие-то провода, наконец садится в кресло и надевает на голову странной формы сооружение, вроде колпака из проволочных колец и мелкой металлической сетки. Профессор откидывается назад, закрывает глаза. Правая рука, опираясь на широкую ручку кресла, протягивается к «ГЧ», и длинные пальцы профессора нажимают небольшой пружинный рычажок на задней панели генератора.
Так сидит профессор совершенно неподвижно десять-двадцать минут, иногда ещё дольше. Похоже, что он спит. Наконец наступает момент, когда рука его опускается безжизненно вниз, пальцы соскальзывают с выключателя, рычажок отскакивает вверх. Через несколько секунд Ридан поднимается, довольно потирая руки. Это повторяется теперь каждый день регулярно.
Сегодня сеанс что-то затянулся. Ридан сидит перед «ГЧ» уже больше часа. Вначале он был спокоен, как всегда, но, когда пальцы его выпустили рычажок, он не встал с кресла, а снова схватился за выключатель. Это движение повторилось ещё и ещё раз.
Теперь уже профессор ведёт себя совсем необычно. Он весь подался вперёд, всё тело его конвульсивно напрягается, вздрагивает, как будто во сне человек силится вскочить, броситься вперёд... Дыхание учащается, лицо искажается гримасой, как от яркого света.
Глухой мучительный стон вдруг вырывается из его груди, рука поднимается вверх и падает на голову. Рычажок свободен. Медленно открываются веки, в глазах ужас, отчаяние... Ридан тяжело поднимается с кресла, шатаясь устремляется прочь из лаборатории и несколько минут мечется в волнении по кабинету из угла в угол, шепча в отчаянии:
— Что делать?.. Что делать?..
Понемногу он овладевает собой. На смену растерянности являются точные, быстрые ридановские движения. На столе в пачке бумаг он отыскивает письмо, полученное вчера, пробегает его, находит нужное место, достаёт из книжного шкафа географическую карту и внимательно рассматривает её. Потом берет трубку телефона:
— Авиабаза неотложной помощи? Говорит профессор Ридан... Да, да. Товарищ, нужно немедленно отправить самолёт на Урал, в Свердловскую область. Есть машины?.. Хорошо. Сколько мест? Мало. Тогда нужно два самолёта. И на поплавках, посадочной площадки там нет, садиться придётся в реку Уфу. Около Караиделя... Нет, врача не нужно, я полечу сам. Приготовьте ящик со льдом... Да, да, больной весь будет погружен в лёд... Хорошо, через пятьдесят минут буду у вас...
Ридан кладёт трубку и сейчас же снова поднимает её.
— Междугородная? Соедините меня немедленно со Свердловском вне всякой очереди... Это говорит врач, профессор Ридан. Речь идёт о опасении человеческой жизни... Номера не знаю, мне нужна радиостанция Свердловского лесного треста. Пожалуйста, мой телефон...
Через пять секунд профессор врывается в комнату Тунгусова. Ныркин, вздрогнув от неожиданности, поднимает на него свои голубые глаза и сбрасывает наушники.
— Вот что, Анатолий Васильевич, — говорит Ридан тоном, каким он ещё никогда не говорил с Ныркиным. — Случилось большое несчастье... у них там... на Уфе. Кажется, Анка... утонула. Я сейчас лечу туда на самолёте. Только что я заказал связь со Свердловском и дал этот телефон. Сейчас сюда позвонят и соединят вас с радиостанцией Свердловского лесного треста. Заставьте эту радиостанцию немедленно связаться с Караидельским сплавным пунктом номер шестьдесят четыре и передать на этот пункт радиограмму, которую я вам сейчас составлю... Дайте-ка бумаги.
Ридан присел к столу и написал текст.
— Вот. Кроме того, узнайте там позывные пункта, — я думаю, что у них связь на коротких волнах, — и постарайтесь сами связаться и передать эту радиограмму по назначению.
Ныркин не успевает произнести ни звука. Едва Ридан кончил, раздаётся продолжительный телефонный звонок.
— Ну вот, уже, — говорит профессор, протягивая руку Ныркину. — Действуйте!
Снова он мчится к себе в кабинет, снова звонит по телефону:
— Славка, выводи скорей машину, едем.
— Гроза, Константин Александрович? — улыбается голос шофёра.
— Гроза, Слава, страшная гроза... Такой ещё не было у нас. Ну скорей, я уже выхожу.
Лёгкое пальто, географическая карта — это всё, что Ридан захватывает с собой. Фигура тёти Паши, решительная, настойчивая, вырастает перед ним у двери.
— Константин Александрович, ты чего же это?
На секунду Ридан теряется: что сказать ей?
— Завтра утром наши приедут, тётя Паша, — говорит он мрачно. — Только... с Аней несчастье какое-то... Вот поеду к ним... выясню.
И он торопливо, шагая через две ступеньки, сбегает вниз.
Через двадцать минут на ярко освещённом прожекторами аэродроме авиационной базы две узкокрылые стальные птицы, широко расставив короткие ноги, скользнули по роликовой дорожке и одна за другой взмыли в тёмную синеву звёздного неба.
*
Ридан сидит один в кабине у окна и всем существом своим стремится вперёд, на восток. Медленно, медленно идёт самолёт!.. Если смотреть вверх, в небо, становится невыносимо: кажется, что самолёт стоит на месте. Только огни населённых мест, проплывающие внизу, говорят о скорости, с какой приближается Уфа.
Уфа... Что там сейчас? Настойчиво, против воли, воображение рисует картины, от которых мучительно трепещет сердце. Ридан физически старается подавить воображение, сжимаясь и вздрагивая всем телом. Это мало помогает. Тогда он мобилизует сомнение, верно ли, так ли всё это? Почему он так беспрекословно поверил этому дьявольскому генератору? Мало ли какие неизвестные ещё атмосферные или космические причины могли инсценировать «некробиотическую вспышку» и затем вообще прервать излучение! Возможно даже, в самом аппарате, в усилителе случилось что-нибудь непредвиденное, ведь так мало ещё изучено всё это...
Нет... нет! Были мысли, которые не могли принадлежать ему, профессору Ридану, даже во сне, если он просто заснул во время сеанса. И пусть генератор в этой роли несовершенен, пусть он только первое, кустарное приближение! Разве не его, Ридана, идеи, которым он отдал всю свою веру, знания, фантазию учёного, воплощены в этом аппарате и... подтверждены теперь так трагически?! Утешаться сомнением может только тот, кто мало знает. Ах, Анка, Анка!..
«Грош цена! — кричит в мыслях Ридан, впиваясь пальцами в поручни сиденья. — Грош цена всем моим идеям и знаниям, если вопреки им снова, второй раз в жизни я теряю самое дорогое, что имею!»
Уже два часа длится полет. Короткая, всего четырёхчасовая ночь на исходе. Через полчаса начнётся рассвет. Тысяча двести километров лягут тогда между Риданом и Москвой. Будет река, лагерь, искажённые горем лица и — Анка...
Огненные россыпи внизу становятся реже и беднее. Люди на земле погасили огоньки в своих жилищах. На тёмном небе тоже меркнут голубоватые алмазы предутренних звёзд. Прямо перед самолётом постепенно обозначается неровная линия горизонта, и небо над ней начинает светлеть. Земля ещё темна, но то и дело появляются на ней белёсые пятнышки неба, отражённого в реках и озёрах.
Река Уфа появляется внезапно справа, как след гигантского червя, пролезшего в ложбинах среди гор. Самолёты сворачивают круто и идут дальше, следуя извивам реки, покрытой жидким утренним туманом. Ридан всматривается вниз, следит за стрелкой часов. Время пути, рассчитанное лётчиками, истекает. Ещё минуты две-три...
Вот они!
Полосы дыма, смешивающегося с туманом, красные огни костров на воде, на лодках, указывают место и направление посадки. Ридан не смотрит на эти огни. Его взгляд устремлён на берег, он уже видит там палатку, движущиеся фигуры людей у воды...
Больше ничего не видит там Ридан.
Тихое ущелье наполняется оглушительным рокотом моторов. Лётчики делают круг, опускаются ниже, ещё круг, третий, заходят снова, изучая трудное место посадки. Один самолёт вдруг круто ныряет в узкое ложе реки, выходит на расширение и садится, разбрасывая волны лапами поплавков.
Ридан вскакивает в одну из подлетевших лодок и через минуту выходит на берег. Наташа с разбегу бросается ему на грудь. Федор и Николай молча приближаются к профессору. Какой-то человек с странно искажённым лицом, в котором Ридан с трудом узнает Виклинга, медленно, как побитый, провинившийся пёс, отходит в сторону.
— Где? — коротко бросает Ридан.
Его ведут к роднику. Холодные струи, бьющие из-под земли, колышут складки парусины. Тело поднимают толовой на песок, открывают лицо...
Друзья в молчании стоят вокруг.
Ридан опускается на песок, протягивает руку в сторону и слегка машет кистью назад. «Отойдите. Оставьте нас», говорит этот жест. Голова Анны у него на руке, он склоняется над ней всё ниже, ниже. Друзья отходят к палатке.
 |
Ридан опускается на песок. Голова Анны у него на руке; он
склоняется все ниже, ниже. |
Губы профессора вздрагивают, кривятся, едкие отцовские слезы сбегают со щёк и падают на дорогое мокрое лицо...
— Анка... Анка... Дочь моя... — шепчет Ридан, объятый горем.
Чуда нет.
Ридан оборачивается и кивком головы подзывает друзей.
— Зовите скорей санитаров, — говорит он твёрдо и, снова закрыв Анну парусиной, погружает её в воду.
Несколько секунд он держит руку в роднике. Рука начинает коченеть.
— Хорошо... — шепчет он, поднимаясь, потом спрашивает Николая: — Давно она здесь?
— Часов с десяти вечера.
— Значит, до того прошло...
— Около... двух часов, — с трудом припоминает Николай.
Санитары на носилках уносят тело в лодку, переправляют к самолёту, потом осторожно поднимают носилки и вдвигают их в люк, внутрь фюзеляжа. Там тело Анны перекладывают в цинковый холодильник, камеры которого наполнены льдом.
 |
Они осторожно подняли носилки и вдвинули их в люк, внутрь
фюзеляжа самолёта. |
Ридан высовывается из окна кабины; лицо его серо, глубокие тени легли в глазных впадинах. Он выглядит почти так же, как те, кто встретил его здесь, в лагере. Но в голосе уже звучит власть человека, знающего, что надо делать.
— Николай Арсентьевич, — говорит он громко, склоняясь над лодкой, — поднимайтесь сюда, вы полетите со мной сейчас же. Остальные — за нами, на второй машине.
Самолёт тяжело отрывается от воды и, медленно набирая высоту над руслом реки, исчезает за поворотом ущелья. Поднявшись над вершинами гор, он берет курс прямо на запад.
Николай сидит в удобном мягком кресле и впервые начинает чувствовать невероятную усталость. Нервное напряжение, державшее его на ногах до последнего момента, падает. Ридан находит в аптечке самолёта какое-то снадобье и даёт Николаю выпить.
— Теперь откиньтесь назад, Николай Арсентьевич, вот так... и спите. В вашем распоряжении почти три часа. Мне ещё понадобится сегодня ваша помощь.
Слово «спите» действует магически. Николай засыпает почти мгновенно и уже не слышит последних слов профессора.
В пять часов сорок минут утра самолёт опускается в Москве. Санитарная карета принимает холодильник прямо из самолёта и мчится вслед за машиной Ридана на Ордынку.
Особняк спит. Тяжёлый цинковый ящик поднимают наверх, ставят в просторной комнате «консерватора». Санитары уходят.
Через двадцать минут Николай, с трудом понимая, чего от него требует профессор, включает аноды своего «консерватора», проверяет настройку на «узел условий» и вслед за тем поднимает рубильник конвейера.
Тело Анны в чехле из тонкой прорезиненной ткани проплывает сквозь поток лучистой энергии.
Так началась одна из самых дерзких попыток человека низвергнуть законы природы, незыблемость которых была освящена тысячелетиями.
Никто не знал, что замышляет профессор Ридан. Он ушёл в себя, стал мрачен и молчалив, на вопросы отвечал не сразу, видимо с трудом отвлекаясь от тяжёлых и сложных мыслей. И горе, глубокое, непреодолимое, сквозило в каждом так непривычно замедленном его движении.
Комната «консерватора» была закрыта для всех, кроме нескольких работников института, которых профессор то и дело вызывал к себе.
*
Федор, Наташа и Виклинг вернулись в тот же день, спустя три часа после приезда Ридана. Мрачное это было возвращение. Они молчали всю дорогу. Говорить было не о чем.
Чуда не произошло. Сам Ридан плакал над телом дочери...
Проще всех переживала катастрофу Наташа. Горе её превращалось в слезы и в них тонуло, ими в какой-то степени погашалось.
Чувства Федора осложнялись сознанием ответственности и вины. Он был инициатором путешествия, был руководителем, «капитаном», он должен был предотвратить возможность аварии! Он главный виновник катастрофы и горя друзей, отца!..
Вернувшись к себе домой, Федор нашёл повестку, приглашавшую его явиться в военный комиссариат. Федор схватился за повестку, как за спасательный круг. Он тотчас же, раньше назначенного срока, отправился в комиссариат и просил назначить его на самый ответственный, самый неспокойный участок границы. На другой день он уехал на Дальний Восток. Друзья поняли его.
Виклинг исчез в день приезда, не попрощавшись, не произнеся ни одного слова. Ни у Федора, ни у Наташи не хватило внимания и энергии сказать ему что-нибудь ободряющее, хотя он, видимо, был по-прежнему на грани безумия.
Никто не видел, как преобразился Виклинг, когда его машина отошла от аэродрома. Вяло опавшие плечи приподнялись, крутые складки, вертикально избороздившие лоб, исчезли, скорбно сдвинутые брови стали на место. Вновь стало красивым, слегка печальным лицо. Он пригладил спутанные волосы, широко вздохнул. Потом быстро, как бы вспомнив нечто важное, сунул руку в боковой карман и вынул конверт. Письмо... листок, испещрённый цифрами... всё в порядке. Конверт отправился снова в карман. Всё в порядке... Преступления нет, ибо нет улик, нет даже подозрений. Единственный свидетель мёртв... Виклинг передёрнул плечами, и судорога страдания прошла по его лицу.
Он задержал машину у блестящего подъезда наркомата, оставил свой небольшой чемодан внизу, в раздевалке, и вошёл в лифт. Через минуту он открыл дверь в кабинет, на двери которого красовалась изящная табличка: «Тов. Витковский С. А.»
Прямо перед Виклингом, посреди кабинета долговязая уборщица орудовала тяжёлым пылесосом. Горкой стояли у окна перевёрнутые стулья.
Было слишком рано. Занятия в наркомате ещё не начинались. Только теперь Виклинг сообразил это.
*
Жизнь в ридановском доме сразу нарушилась. По каким-то новым, хаотическим и противоречивым законам стали совершаться в ней все процессы, составляющие быт, поведение людей, их занятия и взаимоотношения, совсем как в живом организме, в котором вдруг перестал действовать самый важный, всё координирующий центр.
Ридан вёл себя так, точно он собрался уезжать и боится опоздать к отходящему поезду. Ему некогда прийти к завтраку или обеду. Он то и дело смотрит на часы. Ночью его поднимает будильник, и он уходит, полуодетый, в лабораторию. Появились новые люди. Тырса целый день возит животных наверх, потом вниз. Мамаша эвакуирует одни комнаты, переоборудует другие...
Всё это началось через час-полтора после возвращения профессора. Прошли сутки, отсчитанные Риданом по минутам. Николай понимал, что лихорадочная эта деятельность развёртывается вокруг тела Анны, и сложные чувства возникали в его смятенной душе. Профессор молчал, подавленный горем. Но он действовал. Два-три раза он обращался к Николаю за советом; в операционной спешно устанавливались какие-то новые электроприборы. Анна лежала теперь там. Неужели Ридан собирался воспользоваться телом дочери для каких-то своих экспериментов?!
Николай восставал против Ридана. Как бы ни были велики научные задачи профессора, он не должен был приносить им в жертву тело Анны. Это кощунство! Чем больше он думал об этом, тем сильнее росло возмущение против Ридана. Наконец Николай не выдержал. Он вышел из своей комнаты и стал искать профессора, чтобы поговорить с ним и, если придётся, потребовать...
Поиски привели его в операционную. Случайно дверь оказалась открытой. Николай вошёл — и обмер. Прямо перед ним в закрытом цилиндрическом футляре из какого-то прозрачного блестящего материала медленно поворачивалось тело Анны. Оно было похоже на призрак и как бы таяло на глазах, скрываясь за запотевшей от внутреннего холода поверхностью футляра. Цилиндр, укреплённый внутри большого металлического кольца, стоящего вертикально, совершал одновременно два равномерных тихих движения: вокруг своей оси и в плоскости кольца, подобно стрелке гигантского компаса.
 |
Прямо перед ним в закрытом цилиндрическом футляре из
какого-то прозрачного материала медленно поворачивалось тело Анны. |
Николай застыл, не в состоянии оторвать взгляда от бесконечно любимого призрака. Фигура Ридана внезапно выросла перед ним.
— Я вам нужен, Николай Арсентьевич? — ласково спросил он, обнимая Николая за плечи и увлекая его за собой. — Всё же лучше выйдем отсюда...
Они вышли в «свинцовую» комнату, и Николай резко высвободился из-под казавшейся ему тяжёлой руки профессора.
— Я... хочу знать, что всё это значит, — волнуясь, произнёс Николай. — Мне кажется я имею право...
Они стояли друг против друга, оба придавленные горем, но один — мудрый, спокойный, другой — охваченный волнением, гневный. Нечто вроде улыбки пробежало по лицу Ридана. Он понял, что гнев Николая — первое попавшееся чувство, которому он сам инстинктивно отдаётся, чтобы хоть на время заглушить в себе невыносимую печаль.
— Да, Николай Арсентьевич, вы имеете право, я знаю это даже лучше, чем вы сами... — ответил профессор.
Николай не обратил внимания на намёк, заключённый в его словах.
— Это какой-нибудь эксперимент? — перебил он запальчиво.
Ридан порывисто поднял голову, строго прищурил глаза, потом посмотрел на часы.
— Минут десять мы можем побеседовать, Николай Арсентьевич. Идёте ко мне.
И он решительно направился в кабинет. Там усадил Николая в кресло и несколько раз молча прошёлся по ковру.
— Я понял, что вас волнует, — сказал он наконец. — «Эксперименты над трупом собственной дочери»... «Кощунство, жестокость»... «Учёный-маньяк, потерявший человеческий облик!» Всё это я хорошо знаю, Николай Арсентьевич, слишком хорошо. Теперь слушайте. Я был в ваших летах, когда лишился отца. Он умирал медленно, долго, несколько месяцев, от злого и упорного процесса в лёгких. С каждым днём в его организме становилось всё меньше и меньше жизни, несмотря на то, что всё делалось для его опасения: прекрасный уход, отдельная палата в лучшей больнице Москвы, наблюдение известного и очень уважаемого специалиста — профессора Бурнакова. Он смотрел отца почти каждый день, и все его указания выполнялись лечащими врачами с необычайной пунктуальностью. Я сам почти не выходил из больницы и следил за лечением. Сначала только следил. Лотом мне сказали, что положение безнадёжно...
Я ещё не был тогда врачом, но широко интересовался медициной, её новейшими открытиями, кое-что смыслил в ней и глубоко верил в неисчерпаемые возможности этой науки. Думаю и теперь, Николай Арсентьевич, что я был прав. Каким жалким показалось мне тогда всё то «классическое» лечение, за которым люди, точно следуя букве учебника, скрывали своё полнейшее бессилие справиться с болезнью, отсутствие инициативы. И вот я бросился сам действовать. Я метался по столице, разыскивая новаторов, настоящих передовых людей, изобретателей от медицины, людей, ищущих и находящих нечто новое, не всегда объяснимое с точки зрения канонов классической, «университетской» науки. Эти люди делали так называемые «чудеса», то есть исцеляли больных, признанных безнадёжными. Одни из них аккумулировали энергию солнечной радиации в химических реакциях веществ, которые потом вводили в организм больного, чтобы повысить его сопротивляемость разрушительному началу. Другие достигали этого воздействием радиоактивных минералов. Третьи практически доказывали справедливость идеи о влиянии нервных воздействий на больного. Я внимательно выслушивал их теоретические обоснования, собирал советы, потом приходил в больницу и требовал применения новых методов лечения, ибо видел, что там врачи во главе с профессором уже сложили оружие перед неизбежным с их точки зрения концом.
«Мы делаем всё, что в таких случаях наука считает необходимым, — говорили они, — и мы не можем допустить в клинике применения недостаточно проверенных методов».
«Но ведь ваши хорошо проверенные методы не помогают!» возмущался я.
Между тем жизнь неуклонно замирала в совсем уже слабом теле отца. В отчаянии я продолжал настаивать. Наконец у меня произошёл решительный разговор с профессором Бурнаковым — да будет проклято это имя, ставшее для меня синонимом казёнщины, реакционности, ограниченности в медицине!
«Что же, — вскричал он тоном благородного негодования, — неужели вы хотите, чтобы я начал экс-пе-ри-мен-тировать над вашим умирающим отцом?!»
Я не нашёл что ответить ему тогда. Отец умер. И только позднее я понял всю лживость этого «благородного» профессорского аргумента. Да, Николай Арсентьевич! Именно экспериментировать должен был он, если действительно хотел спасти человека так, как этого хотел я и, может быть, хотел бы он сам, если бы умирал его отец, а не мой.
В распоряжении медицины — колоссальный арсенал средств и методов. Врач, который опускает руки и признает положение пациента безнадёжным потому, что он исчерпал какую-то программу лечения и не получил обычного в подобных случаях эффекта, — только плохой ремесленник своего дела. В медицине нет безнадёжных случаев и нет универсальных готовых регентов спасения, их надо искать, пробовать, подбирать. Только время обычно ограничивает наши возможности найти нужные орудия борьбы из числа накопленных в арсенале современной медицины. Неужели же вы думаете, что теперь, когда вы же сами дали мне возможность обуздать это время, я должен отказаться от эксперимента?!
Николай не сводил с Ридана своих круглых глаз. Ему было ясно, что Ридан прав. От гнева остался лишь неприятный осадок глупой ошибки.
— Но ведь... Аня умерла, — пробормотал он, и какой-то маленький мускул затрепетал на его щеке.
Ридан опустил голову.
— Может быть, — ответил он тихо, — может быть... Но знаете ли вы, что это значит, Николай Арсентьевич? Знаете ли вы, что обычное представление о смерти, как о моменте, после которого весь организм навсегда теряет способность жить, придётся отбросить как представление, в корне неверное. Смерть — сложный и довольно длительный процесс, поражающий разные органы постепенно и в разное время. Пусть прекратилось дыхание, пусть остановилось сердце — это ещё не настоящая смерть, ибо, если весь организм цел, достаточно перевести его временно на искусственное кровообращение, и он снова будет жить.
В науке всегда господствовало убеждение, что с первыми же обычными симптомами смерти — прекращением дыхания и кровообращения — мозг парализуется навсегда. Отсюда главным образом и делали вывод, что смерть необратима. А знаете, что мне удалось доказать? Что центральная нервная система, то есть мозг, — самый крепкий, самый устойчивый орган из всех, что он хотя и прекращает свою работу в «момент» смерти, но потенциально сохраняет способность функционировать дольше всех других органов. Он умирает последним. А каждый орган умирает по-настоящему только тогда, когда его ткань, его вещество, белки подверглись необратимому распаду. Теперь сообразите: мы обладаем «консерватором», прекращающим распад органического вещества, мы имеем «ГЧ», обладающий властью над мозгом... Что вы, Николай Арсентьевич?
Николай сидел, закрыв лицо руками, и из-под ладоней его быстрыми каплями сбегали слезы. Он и сам не мог бы сказать, что с ним. Это была буря чувств, смешавшихся в каком-то могучем вихре. Вновь вспыхнувшая надежда, захватывающие идеи Ридана, раскаяние в гневе, который привёл его сюда, — всё спуталось в этом живительном порыве.
Николай прильнул к подсевшему к нему Ридану, сжал его руки своими мокрыми ладонями.
— Если б вы знали... — только и мог он произнести.
— Я знаю, — ответил Ридан. — Знаю о вашей любви. Знаю нечто, о чем вы и не подозреваете... — Он взглянул на часы. — Успокойтесь, Николай Арсентьевич, но... не нужно слишком надеяться. Я сказал вам только о принципиальных возможностях. На практике ещё много трудностей и неизвестных препятствий, которые почти нельзя предусмотреть.
— Значит, вы всё-таки думаете...
— Я буду бороться, экс-пе-ри-мен-тировать, — с ожесточением перебил Ридан, — до тех пор, пока не увижу, что дальнейшие попытки бессмысленны. — Он снова посмотрел на часы. — Пора идти, там уже готовы анализы... Вот что. Посидите тут минут десять, постарайтесь успокоиться как следует. Мне нужно ещё поговорить с вами кое о чем...
Он пришёл через полчаса. Николай крепко спал в мягком кресле. «Вот и прекрасно», пробормотал Ридан и снова осторожно вышел. Его встретила Наташа с каким-то свёртком в руках. Мучимая тоской, она наконец нашла себе занятие: нужно было разобрать и привести в порядок вещи, привезённые с Уфы. Первое, что попалось ей на глаза, был продолговатый свёрток, обёрнутый, очевидно наспех, одной из простынь и основательно перевязанный верёвкой. Он был подсунут под ремни палаточного тюка. Наташа тотчас вспомнила, что Федор, уезжая, просил её передать свёрток Николаю, как только тот намного успокоится.
— Николай у вас, Константин Александрович? — спросила она Ридана.
— Да, Натушка, он заснул там, ожидая меня. Пусть поспит, не стоит будить. А что?
— Вот это Федя просил передать ему.
— Что это?
— Не знаю.
Ридан взял свёрток, пощупал его, осмотрел. Под верёвкой оказался тщательно сложенный листок бумаги, на котором было написано: «Лично Николаю».
— Хорошо. Проснётся — тогда.
Осторожно положив свёрток на диван, Ридан плотно прикрыл дверь в кабинет и почти бегом направился в операционную.
Много острых, волнующих моментов пришлось пережить профессору в этой комнате, много раз за последнее десятилетие тут решалась судьба людей, судьба его самого как учёного, его смелых идей и невероятных операций. Но никогда ещё он не входил сюда с таким непреодолимым трепетом.
Хирург должен быть твёрд. Он должен уметь подавлять в себе жалость, нерешительность, малейшую уступку в движении скальпеля от внезапного вскрика боли. Пациент, лежащий на операционном столе, полный теплоты и трепета, должен превратиться для. него в препарат из «анатомички». Ридан в совершенстве владел этой способностью, но сейчас он чувствовал, что готов потерять её. Синевато-белый труп, медленно вращающийся в прозрачном цилиндре, со всех сторон охваченный ремешками, лапками, растяжками, со вставленными внутрь зондами и резиновыми трубками, с торчащими всюду тампонами из ваты — труп этот продолжал быть для Ридана телом любимой дочери. Причудливое оснащение, прильнувшее к этому телу, созданное и прилаженное самим Риданом, теперь пугало его, как морг пугает впервые входящего в него человека.
Два самых опытных ассистента непрерывно дежурили в операционной и вели наблюдения. Никто, кроме них и профессора, не входил туда.
Очередные анализы и наблюдения, фиксировавшиеся каждый час, были готовы, и Ридан углубился в их изучение. Признаков распада белков не было. Гигантский «компас», система, поддерживающая тело в непрерывном и сложном вращении, оправдывал свою цель: кровь, которая у утопленников не свёртывается, по-прежнему равномерно распределялась по всему телу. Не будь этого движения, кровь под влиянием собственной тяжести начала бы стекать вниз, переполняя и разрушая одни сосуды и оставляя другие. То же самое происходило бы и с другими жидкостями, наполняющими различные органы.
Розоватая пена в бронхах исчезла. Вода, задушившая Анну и плотно забившая альвеолы передней части лёгких, заметно убыла. Через несколько часов, если не нарушится процесс рассасывания и извлечения воды через трахеи, можно будет считать подготовку законченной. Но в это время будут идти самые простые и самые страшные теперь физико-химические процессы: бесчисленные жидкие вещества внутри организма, тщательно разделённые природой специальными оболочками и перегородками, начнут проникать одно в другое, смешиваться. Это осмос. Перегородки, уснувшие и инертные, потеряют бдительность и перестанут удерживать их. Органы станут наполняться чуждыми им соками и могут утратить способность работать... Как далеко может зайти этот процесс, трудно сказать и невозможно проследить.
Ещё анализ. Анализ физиологического раствора, циркулирующего сейчас в пищеварительном тракте. В этой жидкости при первой промывке оказалось много крови. Очевидно, желудочный сок, накопившийся в желудке и кишечнике, начал разрушать их стенки, началось самопереваривание, появились изъязвления. Тогда Ридан пустил физиологический раствор, снабжённый свёртывающим кровь веществом, и теперь этот раствор убирал предательский сок, который у живого человека так тесно связан с появлением аппетита. Сейчас содержания крови в жидкости стало меньше. Очевидно, язвы заживают. Всё же следует немного усилить циркуляцию. Ридан поделился своими соображениями с ассистентами, прибавил давление жидкости и вернулся в кабинет.
Николай уже не спал. Он держал в руках записку, которая была приложена к свёртку, принесённому Наташей. Вид у Николая был ошеломлённый, какое-то новое волнение владело им. Ридан сразу заметил это.
— Что случилось? — опросил он.
Николай протянул ему записку:
— Читайте!
Федор писал:
«Коля, дорогой мой! Когда мы собирали последние вещи на берегу, чтобы лететь за вами, меня потихоньку отозвал в кусты один из плотовщиков, помогавших нам. Это был тот самый парень, которого, помнишь, ты вытащил из воды. Он достал из зарослей эти два куска нашего кормового весла, из-за поломки которого всё произошло, и сказал, что подобрал их в том месте, где лодка погрузилась в воду. Верхняя часть весла была совсем цела и плавала на воде, прибитая течением к плоту. Он её обрубил, чтобы удобнее было везти. А нижний обломок лопасти, как он говорил, оказался почему-то торчащим глубоко в щели между брёвнами, и он с трудом вынул его оттуда. Не знаю, как это могло получиться. Не верить парню нет оснований, он, видимо, очень расположен к нам, за исключением Альфреда, которого упоминает не иначе как ругательски, не питая к нему ни малейшего сожаления, и которому очень настойчиво просил этик обломков не показывать и ничего о них не говорить. Ну, прощай, дорогой друг! Крепись, береги себя, Нату и К. А. Увидимся ли и когда, не знаю. Адрес сообщу, как только приеду к месту назначения. Твой Федор».
— Та-ак, — довольно сказал Ридан, — великолепно! Как это кстати!
Пока профессор читал, Николай развернул свёрток и тщательно осмотрел обломки весла. Результаты осмотра, видимо, ошеломили его ещё больше, чем содержание записки.
— Константин Александрович! — воскликнул он. — Весло не могло бы сломаться в этом месте об воду... Смотрите: излом проходит чуть выше середины лопасти, то есть почти у самого центра приложения силы, с которой вода давит на лопасть при гребном движении. Если бы дело обстояло так, как объяснил Виклинг...
— Дело обстояло не так, как объяснил Виклинг, — перебил его Ридан. — Слушайте, Николай Арсентьевич, мы имеем дело не с несчастным случаем, как вы думали до сих пор, а с преступлением.
— Преступлением?!
— Да. Виклинг утопил Анну нарочно. Я знал об этом тогда же. В тот же момент. Больше того: я знал ещё раньше, часа за два, что это несчастье может случиться.
— Позвольте... это невероятно, Константин Александрович! За два часа, даже за полтора часа перед тем Аня была в лесу, собирала грибы. И потом, кто мог вам сообщить...
— Она сама. Лучше сказать, её мозг. «ГЧ», приспособленный вами для приёма мозговых импульсов, оказался способным действовать не только в лабораторном масштабе. Это одно из величайших научных завоеваний нашего времени, Николай Арсентьевич! Но об этом после... — Ридан опять вынул часы. — Словом, «ГЧ» усилил и передал мне кое-какие эмоции Анки. Правда, эта передача была очень несовершенна. Но я каждый день пробовал её ловить и наконец приспособился различать импульсы даже не слишком возбуждённого мозга. Наиболее ясные сигналы пошли в день катастрофы. Постараюсь передать вам вкратце то, что я уловил из представлений Анки, доносившихся до меня, как видения. В моменты особенно острых напряжений её мозга эти представления достигали такой ясности и силы, что становились моими собственными. Я просто лишался своего сознания, видел, думал и чувствовал то, что видела и думала она. Потом импульсы слабели, начинали путаться с моими, периодически исчезали, получались провалы...
Не знаю, собирала ли она грибы, но часа за два до последнего сигнала, — возможно, это было в лесу, — она оказалась рядом с Виклингом и ещё каким-то человеком и слушала их разговор, из которого можно было понять, что Виклинг — не тот, за кого он себя выдаёт... Тут фигурировали машины Гросса, шифрованная радиограмма... Она лежала на земле, скованная ужасом, и боялась шевельнуться... Тут провал, может быть, она потеряла сознание. Через некоторое время я снова почувствовал вторжение её эмоций. Она одна. Короткий порыв радости, торжество освобождения от опасности... Она устремляется к вам. Тут снова довольно продолжительный провал. И вот она опять с Виклингом, уже в лодке. Вспышка гнева, отвращения к нему. Потом внезапный испуг, падение в воду, ужас гибели, отчаянные усилия выбраться из-под плота и, наконец, вспышка некробиотического излучения — отчаянный, ни с чем не сравнимый сигнал смерти... Вот вкратце то, что я узнал тогда. Из всего этого ясно, что Виклинг следил за вами и что-то замышлял со своим сообщником... Кстати, вы получили письмо от Ныркина, отправленное одновременно с моим письмом Анке? Нет? Ну вот! Виклинг, очевидно, перехватил его, Анка узнала об этом, разоблачила его, и он, чтобы спасти свою шкуру, инсценировал несчастный случай.
Ридан молча подошёл к своему столу, передвинул на нем какие-то предметы, стараясь отогнать тревожные воспоминания и загасить вспыхнувшее волнение.
— Какой подлец!..— гневно шептал Николай, ошеломлённый разоблачениями Ридана. — Кто бы мог подумать?!
— Да, он маскировался искусно, — продолжал профессор. — Теперь, Николай Арсентьевич, нужно действовать. До сих пор я не мог предпринять ничего, у меня не было никаких улик. Представляете, что могло бы получиться, если бы я перед следственными органами обвинил Виклинга в убийстве и диверсии только на основании сведений, доставленных мне импульсами мозга погибшей дочери?.. Вероятно, меня засадили бы в дом умалишённых... Теперь у нас есть улики. Обломки весла, доставленные этим замечательным парнем, плотовщиком, уже дают достаточное основание для обвинения. Затем исчезновение письма...
— Есть ещё улика, — вспомнил вдруг Николай? — Аня, уходя в лес, взяла с собой свой револьвер. Вернувшись, она не переодевалась, даже не заходила в палатку, Виклинг сразу увлёк её в лодку, и они отплыли. Потом... револьвера не оказалось в её карманчике, который она специально для этого устроила на поясе, под платьем.
— Так, так... — подтвердил Ридан, — перед падением в воду она готова была стрелять в Виклинга, это я хорошо помню, значит, держала револьвер в руке. Улик достаточно. Действуйте, друг мой! Я не смогу этим заняться, да и вы лучше меня справитесь. Но заклинаю: будьте предельно осторожны! Вы теперь понимаете, насколько враг опасен и коварен. Наташе ничего пока не говорите, пожалуй. Эти куски весла спрячьте, берегите, как зеницу ока... А Виклинга нужно взять так, чтобы никто об этом не мог догадаться в течение нескольких дней, пока будет выловлена вся шайка. Тут я вам помогу, пожалуй... Он, конечно, придёт ко мне и, думаю, очень скоро, иначе его поведение стало бы подозрительным. Кроме того, моя радиограмма и все последующие манипуляции с Аней не могли не возбудить в нем некоторых опасений... Вот что... Свяжитесь с кем полагается и организуйте надёжную группу людей, которые в любой момент по условному сигналу могут прибыть сюда, не возбуждая подозрений, хотя бы под видом наших сотрудников. А я беру на себя изолировать Виклинга здесь хоть на неделю, так что он сам с радостью на это согласится и даже предупредит об этом своих сообщников, чтобы о нем не беспокоились... Таким образом, будет выиграно время для следствия... Ну, иду... Начинайте сейчас же.
Николай выпрямился. Новая энергия заструилась в нем. Снова Ридан зажёг надежду на чудо...
*
Предсказание Редана сбылось скорее, чем он сам ожидал.
Едва Николай ушёл из дому, в передней раздался звонок. Открыла Наташа. Виклинг вошёл молча, неуверенно ждал, пока она протянет ему руку, потом схватил эту руку с благодарностью.
— Здравствуйте, Наташа!
— Здравствуйте, Альфред.
Он посмотрел на знакомые вещи, разбросанные Наташей по всей передней, сел на угол одного из ящиков, опустил голову на руки.
— Я не выдержал одиночества, Ната. И вот пришёл... Скажите, когда будут хоронить?
— Не знаю.
— А где она?
— Не знаю... Где-то там. — Она кивнула в сторону института. — Ничего не знаю. И никто ничего не знает, кроме Константина Александровича. Он что-то делает с ней... Очень занят, мы почти не видим его.
Виклинг поднял голову.
— Странно... Что можно делать теперь? Я пришёл, чтобы поговорить с ним. Вы не можете ему сказать обо мне?
Наташа молча сняла трубку внутреннего телефона, передвинула рычажок коммутатора.
— Константин Александрович, пришёл Альфред, хочет вас видеть... Хорошо. — Она положила трубку на место. — Он просит вас подождать, сейчас придёт.
Прошло не менее получаса тягостного, ненужного разговора, прежде чем появился Ридан. С тем же выражением благодарности пожал Виклинг протянутую ему руку.
Они вошли в кабинет. Ридан прикрыл дверь, усадил Виклинга, глухо справился о самочувствии. Тот не ответил. Казалось, он не слышал вопроса, складки страдания вновь избороздили его лицо.
— Я не знаю, зачем пришёл к вам, — оказал он. — Очень трудно переносить горе. Мне особенно, потому что я виновник того, что произошло... Вот... я хотел просить... дайте мне возможность хоть как-нибудь искупить свою вину. Я готов...
— Погодите «Виклинг» — перебил Ридан, — я понимаю ваше состояние и постараюсь облегчить его при одном условии: если всё, что вы узнаете сейчас, останется тайной, абсолютной тайной для всех.
Виклинг мутно посмотрел на профессора.
— Это слишком лёгкое условие... Мне нужно испытание, самое тяжёлое, трудности, непреодолимые для...
— Простите, что перебиваю вас. Я очень тороплюсь, в моем распоряжении сейчас буквально минуты. Трудности тоже будут. Но первое условие — тайна. Согласны?
— Конечно, Константин Александрович. Клянусь, что сохраню тайну и выполню любые ваши условия!
— Хорошо. Слушайте. Я пытаюсь восстановить жизнь Анны. Думаю, что мне это удастся...
Виклинг вскочил. Скорбные складки вдруг сменились чертами ужаса на его лице.
— Это невозможно, — быстро прошептал он.
— Нет, это возможно. Но это трудная задача, и сразу разрешить её вряд ли удастся. Потребуется довольно продолжительное время. Кроме того, мне нужна помощь преданных людей, не считающихся ни с временем, ни с затратой энергии, людей, на которых я мог бы положиться вполне и помощью которых мог бы воспользоваться в любую минуту дня или ночи. Николай Арсентьевич уже помогает мне, вы будете вторым. Если время позволяет вам...
— Я пользуюсь отпуском ещё три недели. А если понадобится...
— Прекрасно, хватит пока. Итак, второе условие: по меньшей мере на неделю вы переселяетесь сюда. Никто не должен знать об этом. Всякое сообщение ваше с внешним миром прекращается. Почта, телефон перестают существовать для вас. Можете сообщить всем друзьям и знакомым, что вы уезжаете, скажем, в Ленинград по моему поручению. Вот. Если согласны, приходите завтра ровно в девять часов вечера... А теперь простите, я уже должен идти.
Виклинг схватил руку профессора обеими руками, с жаром потряс её и с ошеломлённым видом вылетел из кабинета. Ридан с минуту стоял у окна и наблюдал, как он зигзагами шёл через палисадник, потом по улице, сохраняя всё тот же вид человека ошеломлённого и вконец поглощённого своими мыслями.
— Актёр! — прошептал Ридан, гневно стискивая кулаки.
*
К вечеру отёкшие лёгкие Анны сжались до нормы. Грудь, остановившаяся в спазматическом, непомерно широком вздохе, наконец опустилась. Микрорентген показал, что бронхи и альвеолы теперь приняли почти правильную форму. Сухой воздух, вводимый в трахеи по трубкам под очень слабым давлением, проникал всё дальше и ускорял изгнание лишней влаги.
По расчёту Ридана, ровно через два часа можно будет считать подготовку трупа законченной и приступить к последней, решающей операции.
Ридан сильно волновался. Через эти два часа или появится надежда на счастье, ни с чем не сравнимое, невероятное, или... будет удар, последний, самый жестокий, после которого уже не останется никакой надежды. Думая о возможности счастливого исхода, Ридан моментами готов был потерять самообладание. Мысли о крахе, наоборот, заставляли его сковывать ускользающие от воли чувства, превращать их энергию в работу. Ридан заметил и понял этот парадокс и уже старался не допускать расслабляющих мыслей о благополучном исходе.
Он думал о том, что ещё надо сделать, чего нельзя упустить из виду. Он мысленно входил внутрь тела, вращавшегося в «компасе», осматривал, ощупывал каждый орган, проверял его цвет, консистенцию, его работоспособность. Иногда в каком-нибудь уголке этого сложного хозяйства возникала неясность. Тогда он звал на помощь одного из двух своих ассистентов, посвящённых в тайну происходящего: худощавого седого старичка, опытнейшего анатома и хирурга, или молодого талантливого специалиста по внутренней секреции и крови. И вот они вместе разбирали по мельчайшим сдвигам, по неуловимым химическим реакциям ускользающий от ясного анализа участок, спорили, сообща устанавливали, как он должен вести себя сейчас.
Эти три человека и Николай, ещё трепещущий при виде страшного сооружения Ридана, теперь почти не выходили из операционной, и никто, кроме них, не входил в неё.
В этот вечер совершенно новые, никому не знакомые люди пришли в дом, под руководством Мамаши заняли посты у всех входов и выходов в особняке.
Наступила ночь.
Последние минуты проходили в сосредоточенных, осторожных мыслях, в напряженной работе. Установили операционный стол. Вокруг него, как молчаливые свидетели, насторожились внимательные, чуткие приборы. Они были готовы уловить и зафиксировать каждое движение, вздох, биение пульса и теплоту, которые могут возникнуть в теле. Они могли услужливо подать в любой момент всё, что понадобится организму, — готовую кровь, кислород, энергию сердца.
Боковая стена оделась квадратным свинцовым листом. У противоположной стены Николай установил «ГЧ» на треноге.
В полночь были сделаны последние анализы. Ридан просмотрел их.
— Всё в порядке, — сказал он металлическим голосом, сдерживая волненье. — Начнём!.. Михаил Осипович, включайте подогревание крови в термостате.
 |
— Все в порядке, — сказал Ридан металлическим голосом,
сдерживая волненье. — Начнём! |
Консервированная кровь в большом, шестилитровом сосуде, помещённом в термостат, была приготовлена на тот случай, если бы в сосудах тела оказались сгустки свернувшейся крови. Они могли бы закупорить сердце, начавшее биться. План Ридана — избежать сложной операции рассечения груди — мог бы сорваться. Тогда вступил бы в действие второй план: Ридан на время выключил бы сердце. В обнажённые артерии по трубкам хлынула бы горячая, уже насыщенная кислородом кровь автожектора, изумительного подбора, который стоял тут же поодаль. Плод гениальной мысли советского учёного, этот прибор в мельчайших физиологических деталях мог заменить человеку его собственные сердце и лёгкие на то время, пока хирург вскроет эти органы, устранит их пороки и снова включит в работу.
Ридан подошёл к «компасу». Сбоку на небольшом распределительном щитке он повернул какие-то краники и сказал:
— Выключаю охлаждение и жидкость.
Цилиндр продолжал вращаться ещё с минуту.
— Довольно, — сказал Ридан. — Прекращаю вращение. Отнимите все шланги... провода... Снимаем цилиндр...
Люди в белых халатах взяли тяжёлый футляр, быстро вынесли его в соседнюю комнату и осторожно положили на неподвижный конвейер «консерватора», прямо под его рефлектор. Николай стал к пульту.
— Консервирующие условия не нужны, — сказал ему Ридан. — Дайте слабую волну для нагревания тела, потом плавно повышайте мощность потока.
Красная линия на ленте термографа, регистрирующего температуру тела, быстро полезла вверх. Поверхность цилиндра стала проясняться. Через три минуты термограф показал тридцать девять градусов.
По знаку Ридана Николай выключил генератор. Цилиндр снова внесли в операционную, сняли с него крышку...
Вспыхнувшая было надежда вновь померкла в душе Николая, когда он увидел близко перед собой это лицо с полуоткрытыми глазами, подёрнутыми мутной свинцовой дымкой. Это было странно похожее, но чужое лицо, не то, которое он так знал и любил. И он не нашёл в лице Анны ничего, обещавшего жизнь.
— Переносим на стол... Берём все четверо... Николай Арсентьевич, держите себя в руках, или я вас удалю отсюда...
Анну положили на стол, на толстый слой ваты, покрытый простыней.
Регистрационные приборы быстро протянули свои гибкие щупальца к телу и как бы присосались к нему.
— Включите «ГЧ», Николай Арсентьевич, и проверьте... Так... Микрофоны, усилитель, репродуктор? Всё, кажется, Иван Лукич?
— Всё, — ответил хирург.
— Всё, — тихо повторил Михаил Осипович.
— Пускайте кимограф. — Ридан подошёл к «ГЧ» и стал настраивать его.
Широкая лента кимографа между тем пришла в движение, и несколько тонких рычажков начали чертить на ней линии. Две из них обнаруживали движение: линия, фиксировавшая время в секундах, и линия температуры, которая медленно понижалась. Остальные рычажки должны были отмечать на ленте пульс, дыхание, давление крови. Они были неподвижны и оставляли за собой ровные горизонтальные линии.
Ридан медлил. Ему оставалось теперь сделать одно только маленькое движение: повернуть выключатель «ГЧ», настроенный на ту волну мозга, которая возбуждала деятельность сердца. Немало труда и изобретательности стоило профессору найти эту волну, и Симка едва не стал жертвой поисков. Ведь для того, чтобы проверить действие волны на мозг высшего млекопитающего, нужно было предварительно остановить его сердце! Впрочем, и сейчас ещё Ридан не был вполне уверен, что волна найдена правильно: на человеке он её не проверял.
И вот он стоял у генератора, касался пальцами рычажка выключателя и... не решался его нажать. Ещё и ещё раз он склонялся к видоискателю, проверяя, точно ли направится луч на голову Анны.
Наконец усилием воли он подавил сомнения.
— Даю волну сердца... — сказал он глухо и нажал рычажок.
Мёртвая тишина разлилась в комнате. Было слышно лишь поскрёбывание тонких штифтиков по ленте кимографа, на которую все устремили взоры.
Прошла минута. Медленно протянулась другая.
Линия сердца ползла по-прежнему ровно.
Невольно вспомнил Николай своё первое испытание «ГЧ», когда он ждал, направив луч на медный брусок, что медь перестанет быть медью.
Ещё мучительнее проползла третья минута.
Ридан резко нарушил неподвижность, пригнувшись к генератору, и все повернули к нему головы. Он прибавил мощность, снова выпрямился и застыл, как изваяние.
Ещё на два минутных интервала протянулась мертвенно ровная линия сердца, и опять на столько же делений Ридан повернул регулятор мощности.
И вдруг рычажок сердца едва заметно и плавно начал приподниматься... Осторожный шорох возник в репродукторе. Все вздрогнули от звенящего голоса Ридана:
— Началось сжатие!
Рычажок кимографа упал и снова застыл; по ленте от него медленно отодвигалась неровная волна. Опять томительное ожидание: что это было — первый удар с трудом пробуждающегося сердца или его неудачная попытка протолкнуть сгустки крови? Нет, это пробуждение! Вот опять поднялся рычажок, уже быстрее и выше, потом ещё раз, ещё... Напряжение застыло на лицах людей: радость не любит, когда её слишком поспешно схватывают... Нет, это пробуждение! Ровные волны пошли по ленте.
— Погодите, «генератор чудес» ещё не выключен... — проговорил Ридан, сам не веря своим сомнениям. Он громко щёлкнул выключателем, а рычажок продолжал свои весёлые взмахи вверх и вниз, вверх и вниз.
Сердце Анны начало биться!..
Вдруг громкий, шипящий, булькающий шум, будто каскад воды, низвергающийся по скале, хлынул из второго репродуктора, и уже не нужно было следить за линиями кимографа, потому что все увидели, как шевельнулся блестящий кружок микрофона, прильнувший к груди Анны.
Первый короткий, трудный вздох...
— Сухой воздух! — почти крикнул Ридан, подскакивая к столу.
Но уже старичок-хирург пригнул раструб респиратора на гибком штативе вплотную ко рту Анны. Больше двух минут прошло, прежде чем снова второй раз тяжело поднялась грудь. Обезвоженный воздух быстро вбирал в себя избыточную влагу из лёгких и выносил её наружу.
— Кислород, — сказал Ридан.
Анна дышала слабо и редко, но ровно.
Николай видел всё, но страшное чувство недоверия ко всем этим признакам жизни, казавшимся ему искусственными, не покидало его. Да, сердце бьётся, лёгкие дышат. Но значит ли это, что Анна живёт? Вот она лежит перед ним, едва прикрытая краем простыни, неподвижная, с по-прежнему полуоткрытыми, мутными, невидящими глазами... Где же жизнь? Не рано ли радуется Ридан?..
Медленно, стараясь не обращать на себя внимания, Николай вышел в соседнюю комнату, потом в коридор. Там сел на подоконник и закурил.
До него доносился торжествующий голос профессора, и он старался представить себе, что теперь делается в этой комнате, наполненной машинами, аппаратами, приборами. Это они, машины, заставили тело дышать. Может быть, они же заставят его видеть, слышать, думать, смеяться... Что же это значит?
Вывода Николай не мог сделать. Он почувствовал снова усталость, голова отказывалась от сложного.
— Зрачок — два, товарищи! — звенело в операционной. — Кофеин в вену... Роговичный рефлекс...
Николай вернулся к машинам.
Подойдя к столу, он вздрогнул и остановился. Что это? Уже не та Анна лежит перед ним... её грудь трепещет от наполняющих её ударов сердца! И кожа порозовела...
— Смотрите! — Ридан направил в глаз луч операционного рефлектора.
Николай склонился к самому лицу Анны. Сквозь блещущую влагой роговицу, будто в улыбке, узился зрачок, и около него играли золотые искорки.
— Живёт! — вырвалось у Николая.
Жгучая волна безудержной радости вскипела в нем. Он бросился к Ридану, обхватил его медвежьими своими лапами и стал целовать, как только сын после долгой разлуки может целовать отца.
(Продолжение следует)
Комментариев нет:
Отправить комментарий