Николай, Фёдор, Виклинг, Анна и Наташа отправляются в речное путешествие по Уфе, превращая большую лодку в уютный «плавучий дом». Они обустраивают крышу из парусины, устилают дно сеном и быстро входят в ритм походной жизни. Первые дни наполнены ощущением свободы, близости к природе и радостным возвращением к простым, почти забытым радостям.
Но вскоре в их путешествии появляется тревожная нота. Анна случайно становится невольным свидетелем разговора Виклинга с неким Рено, причём разговора явно предательского.
И именно в этот момент происходит трагедия — гибель Анны. Её смерть становится тяжёлым ударом, который ломает прежнюю атмосферу путешествия. Река, ещё недавно казавшаяся доброй и живой, оборачивается беспощадной стихией. Потеря Анны и тень, брошенная поведением Виклинга, превращают лёгкое приключение в испытание, где каждый вынужден столкнуться с опасностью, болью и сомнениями.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ.
«ПЛАВУЧИЙ ДОМ»
В знойный июльский полдень на одной из улиц древнего уральского городка Красноуфимска показалась группа тяжело нагруженных туристов. Несмотря на груз и жару, они быстро шагали по деревянному тротуару, видимо торопясь перетащить свои вещи куда-то недалеко.
И в самом деле: только что вышли они из ворот «гостиницы» — небольшого деревянного домика, а уже минут через десять достигли конца улицы; перед ними был крутой спуск, почти обрыв. Внизу извивалась прозрачная лента реки Уфы. Противоположный низкий берег открывал широкую панораму лугов и лесистых отрогов Уральского хребта, синеющих вдали.
Однако красивый ландшафт не привлёк внимания пришедших. Едва сложив на землю тюки, чемоданы и ящики, они устремили взоры вниз: там к берегу была причалена лодка.
Лица туристов сияли радостным возбуждением. Всё, что было сделано до сих пор — закупки провианта и необходимых вещей, переезд по железной дороге из Москвы в Красноуфимск и три дня жизни в живописном городке, пока Фёдор с Николаем разыскивали подходящую лодку, — всё это было лишь подготовкой к путешествию, которое теперь только начиналось. Ещё несколько минут — и они станут обладателями несметных богатств: чистого воздуха, прозрачной воды, свободы, солнца, дикой природы...
Минуты эти промелькнули быстро. По крутой тропинке туристы осторожно снесли вещи к берегу и уложили их в лодку, потом, не мешкая, заняли места по указаниям Фёдора, давно уже признанного капитаном команды. Сам он стал на корму за рулевое весло, Анна и Виклинг сели грести.
— Отдать концы! — весело скомандовал Фёдор.
По-морски небрежно, замедляя слова, Николай ответил:
— Есть отдать концы, — и, столкнув лодку, вскочил на нос.
 |
Николай столкнул лодку и сам вскочил на нос. Путешествие
началось... |
Путешествие началось. Несколько взмахов весел — и, выйдя на середину реки, туристы повернули вниз по течению.
Погода стояла чудесная. Солнце продолжало палить с безоблачного неба, на воде было не жарко. Река манила прохладой. В любую минуту можно было сбросить с себя надоевшие и уже ненужные доспехи городской одежды, броситься в воду и плыть по течению вместе с лодкой, пока не надоест...
Фёдор с улыбкой следил за восторженными лицами друзей. Как подобает настоящему капитану, он сохранял хладнокровие. Впрочем, он прекрасно знал, что хотя их путешествие и действительно прекрасно, но оно совсем не состоит из одних сплошных удовольствий.
Скоро город незаметно исчез из виду. Вдали, у подножья горного хребта, ещё некоторое время мелькала железная дорога. Туристы отдохнули после беготни по городу и переноски тяжёлых вещей. Оживлённо делясь впечатлениями, они почти перестали грести и только направляли лодку на основную струю довольно быстрого течения. Однако капитан не дал команде долго бездельничать.
— Ну, довольно кейфовать, друзья, — сказал он. — У нас ещё много дел сегодня.
— Как, опять дела?
— Конечно, и очень важные. Мы ещё не закончили подготовку к путешествию. Нам ведь предстоит не только греться на солнышке, но и жить — питаться, готовить пищу, спать, укрываться от непогоды. Всё это надо подготовить. Не думаете ли вы, что перед каждой едой и каждым ночлегом мы будем распаковывать тюки, доставать всё необходимое, потом снова всё это укладывать? В таком случае, нам не хватило бы и двух месяцев, чтобы пройти весь маршрут.
— В самом деле, — согласились все. — Что же делать? Приказывайте, капитан!
— Альфред и Анна, беритесь за весла и гребите как следует. Николай, следи за прибрежной растительностью и сигнализируй, как только увидишь заросли лозняка или сухое сено где-нибудь на лугу. Наташа, освободите наш инструментальный ящик и распакуйте его. Пока всё.
— Есть, капитан!
Не прошло и часа, как на левом, низком, берегу был обнаружен лозняк. Туристы пристали в мелком заливе, вышли на берег и принялись за работу. Девушки стали готовить завтрак, ибо все уже достаточно проголодались. Альфред заведовал топливом и костром, Фёдор с Николаем разделись и, оставшись в одних трусах занялись оборудованием лодки.
— Разве ночевать мы будем не на берегу в палатке? — интересовался Николай, видя, как Фёдор что-то рассчитывает в лодке сообразно своему росту.
— Нет, Коля, лодка будет нашим и плавучим домом, хорошо защищённым от росы и дождя. Нет смысла каждый день ставить палатку, устраивать постели. Это отняло бы у нас ежедневно часа два драгоценного времени и было бы менее удобно. А в лодке — вот увидишь, как мы устроимся.
Лодка была большая — восемь метров длиной и около двух шириной в средней части. Носовое и кормовое сиденья откидывались и обнаруживали помещения для вещей: лодочный мастер, у которого была приобретена лодка, устроил их по указаниям Фёдора. Через круглое отверстие в средней банке можно было вставить мачту в крепкое гнездо на дне и при попутном ветре идти с парусом.
Вдоль бортов Фёдор прибил несколько железных скоб, заготовленных им ещё в Москве. Потом вставил в них длинные прутья, нарезанные из лозняка. Над лодкой с борта на борт протянулись довольно высокие дуги, образовав остов для покрышки.
— Ну вот! Теперь остаётся приспособить крышу — и плавучий дом будет готов, — говорил Фёдор, распаковывая палаточный тюк.
Два больших полотнища, натянутые на дуги и прикреплённые нижними краями к гвоздям, вбитым по краю бортов, наглухо закрыли лодку и сделали её похожей на дирижабль, севший на воду. Николай оказался внутри.
— Замечательно, Федя! — кричал он оттуда, — Тут прямо кают-компания!
— А как же выходить? — спросила Анна с берега.
Николай просунул руку в щель между двумя полотнищами, снял одно кольцо с гвоздя и, откинув угол парусины наверх, вышел прямо в воду через треугольную «дверь».
— Пожалуйте осмотреть квартиру, — сказал он, подтаскивая лодку бортом к берегу.
Девушки влезли внутрь и пришли в восторг: там оказалось просторно, уютно и светло — тонкая парусина «крыши» пропускала достаточное количество света; на средних банках можно было свободно сидеть не сгибаясь..
— Теперь нам не страшна непогода, — говорил Фёдор. — Остаётся только добыть сена, и мы будем окончательно готовы к путешествию.
— А тут сена сколько угодно, — сообщил Альфред, только что вернувшийся из небольшой экскурсии «в глубь страны». Он обнаружил сенокос совсем недалеко от места стоянки.
Однако завтрак был готов, и работу пришлось прервать. Путешественники собрать вокруг паруса, разостланного на траве, в тени высоких кустов, и принялись утолять голод. Яичница с салом и помидорами вышла необычайно вкусной. Варёный картофель, по общему признанию, ничем не отличался от каштанов. Даже хлеб, обыкновенный черный хлеб с чаем вприкуску оказался похожим на торт, и, если бы не он, завтрак, пожалуй, был бы недостаточным. Словом, воздух и обстановка уже действовали.
— Ну-ну! — удивлялась Наташа. — Если так будем питаться полтора месяца, что же с нами станет?
— Так и будем, Наташа, — уверенно подтверждал Фёдор. — А что станет: поправимся, окрепнем, поздоровеем, повеселеем! Кроме пользы, ничего не будет.
После завтрака парусиновая крыша была снята с лодки. Мужчины принесли три огромные охапки сухого сена и уложили его на дно. Тем временем девушки ликвидировали походную кухню, вымыли посуду. Все кухонные принадлежности были сложены в носовой «трюм», основные запасы продуктов — в кормовой. Мягкое сено скрылось под новыми парусиновыми полотнищами. В «Плавучем доме» стало мягко и чисто, пол превратился в большую постель. Ясно определились две «спальни», разделённые средней скамейкой: у кормы более широкая — мужская и впереди поуже — женская.
— Ну, теперь с грязными ногами в дом не входить! — распорядилась Анна.
— А с мокрыми можно? — спросил Николай, сидя на борту и отряхивая от воды босые ноги.
— С мокрыми можно, — ответил Фёдор: — до вечера всё высохнет.
— Придётся и вам разуваться, дорогой товарищ, — обратился Николай к Альфреду, озабоченно рассматривавшему на берегу свои большие туристские ботинки, облепленные мокрой прибрежной глиной.
Он один всё ещё не решался снять обувь, тогда как все остальные как будто только и ждали, когда им удастся освободиться от неё.
Есть какая-то своеобразная прелесть в этом ощущении свободы передвижения босиком около реки. Линия воды у самого берега перестаёт быть кордоном, за который не может перешагнуть обутый человек, а за этой границей так приятно подойти прямо по воде к корме лодки, уткнувшейся носом в берег, ощущать прохладу, всё выше обнимающую ноги, и мягкий илистый ковёр на дне, щекочущий между пальцами...
Но надо уметь ходить босиком. Это уменье приобретается в детстве и потом никогда не забывается, как и искусство плавать. Тут начинает вырабатываться походка. Нога становится осторожной и любознательной: прежде чем наступить, она быстро ощупывает землю, проверяет, нет ли чего острого, и только потом принимает на себя тяжесть тела. Колючки, занозы и камни воспитывают движения, нога при ходьбе поднимается выше, выбрасывается дальше вперёд — и вот получается походка: человек шагает мягко и легко, не грохает сразу всей тяжестью тела на выставленную пятку и не шаркает по-стариковски, задевая носком за каждую мелкую неровность.
Николай, Наташа и Фёдор в этом отношении, можно сказать, прошли академию. В жизни каждого из них было время, когда они думали, что обувь нужно носить только зимой. Ридан с самого раннего детства приучал Анну ходить босиком. А Альфред оказался полнейшим неучем. Друзья весело издевались над ним, когда он наконец решился разуться и, размахивая ботинками, заковылял по хрящеватому берегу.
Наконец Виклинг водворился на своё место, и «Плавучий дом» тронулся в путь, покинув гостеприимный берег первой стоянки. Фёдор по-прежнему вёл судно. Роль кормчего он решил первое время выполнять сам, бессменно, ибо видел, что поручить управление новичку небезопасно.
В самом деле, лето было засушливое, река обмелела, то и дело попадались стремительные перекаты, по которым лодка неслась со скоростью до четырёх метров в секунду. Огромные камни, обросшие светло-зелёной тиной, как какие-то подводные существа, угрожающе проскальзывали мимо, почти у самой поверхности воды. Нужно было уметь вовремя заметить опасное место, уметь по характеру волны и водоворота определить, как глубоко лежит камень, в случае нужды обойти его стороной.
А лодка при такой скорости течения плохо слушается рулевого, потому что она почти не движется относительно воды. Весла подняты и неподвижны: было бы опасно ещё ускорять движение.
Но вот кончается перекат, река становится шире, дно исчезает в зеленоватой глубине.
— Полный вперёд! — командует капитан, и весла послушно опускаются в воду.
На вёслах — Николай и Альфред. Девушки отдыхают после стряпни. Анна лежит на носу, низко склонившись над прозрачной водой, и с напряженным интересом разглядывает подводный мир, быстро скользящий под ней. Приятно кружится голова от этого, и, если смотреть прямо вниз, кажется, что летишь с невероятной быстротой над неведомым миром, как во сне...
Фёдор установил порядок: двое отдыхают, двое гребут. Через каждые полчаса один из отдыхающих сменяет одного из гребцов.
Всё время меняется обстановка. Река, как змея, извивается между грядами гор, то сжимается ими в узких ущельях, и причудливые скалы нависают тогда над самым её руслом, грозя свалиться на притихших путешественников, то разливается в плоских луговых долинах, разбрасывая чистые струи по песчаным отмелям.
Незаметно подкрадывается вечер. Снова начинаются поиски стоянки. А работы ещё не мало: нужно нарубить топлива для костра, приготовить обед, потом окончательно устроить постели, натянуть брезентовую крышу.
Наконец всё сделано. Тёплый вечер сменяется прохладной ночью. Лодка стоит у берега, на мели, подальше от главной струи, чтобы случайный обрывок плота, разбившегося где-нибудь в верховьях о камни, не налетел и не сорвал её с якоря. На берегу ещё курятся головёшки угасающего костра, поблёскивают вспыхивающие светляки искр.
Усталые путешественники укрываются потеплее и засыпают здоровым, крепким сном, ощущая блаженство отдыха и приятный гуд в мускулах, опьянённых движением.
*
Первые два-три дня путешествия Николай переживал, как сон. После напряженной умственной жизни в течение многих лет вся теперешняя обстановка казалась ему нереальной. На лице его то и дело появлялась лёгкая, несколько растерянная улыбка.
А в то же время близость воды, земли, леса понемногу вздымала в нем давно забытые ощущения детства. Он узнавал эти могучие запахи природы, её тихие ночные шорохи, и движенья, и всплески, как после долгой разлуки люди узнают знакомый взгляд, знакомое пожатье руки. Николай с необычайной остротой чувствовал это возвращение в лоно природы; он, как Фауст, сбрасывал с себя тяжесть целой вереницы лет и снова обретал юность.
Однажды утром, едва путешественники тронулись в путь, покинув место ночёвки в тихой излучине реки, из-за поворота показался большой плот. Он стремительно скользил у высокого правого берега по главной струе, где скалы, подступив к самому руслу, вступили в борьбу с водой, сворачивая непокорное течение влево, почти под прямым углом.
В этот угол нёсся плот. Узкий и длинный, связанный из толстых стволов уральских елей, он уже изогнулся дугой, потому что двое плотовщиков — один впереди, другой в хвосте плота, — увидев опасность, изо всей силы работали огромными вёслами-рулями, стараясь отвести плот подальше от берега. Налегая всей тяжестью тела на длинное плечо рычага, каждый плотовщик поднимал рулевое весло из воды, бегом переводил его на другую сторону и, опустив лопасть в воду, снова плечом толкал тяжёлую рукоять, упираясь босыми ногами в брёвна. Но не такие силы нужны были, чтобы нарушить инерцию разлетевшегося плота.
Беззвучно и страшно он ткнулся углом в выступ скалы. С лодки туристы видели, как свернулось переднее звено, как вставали вдруг из воды и тяжело плюхались обратно бревна, как взмахнуло по воздуху рулевое древко и сломалось, как спичка, пополам. Передний гребец едва успел отскочить на соседнее, ещё целое звено. Но и на нем уже лопались снасти. Освободившиеся от связи бревна переворачивались и перестали держать человека. Он упал, отчаянно стараясь выбраться из воды, пока бревна ещё не сомкнулись и не раздавили его.
Всё это продолжалось несколько секунд.
— Вперёд! Скорей! — крикнул Фёдор, направляя лодку к плоту. — Николай, на нос!
Анна и Альфред налегли на весла.
Ловко лавируя между брёвнами, уже миновавшими предательскую скалу, Фёдор подвёл лодку к барахтавшемуся в воде плотовщику. Николай схватил его за шиворот и, как щенка подняв из воды, опустил в лодку около себя. Человек был спасён.
 |
Он схватил тонувшего плотовщика за шиворот и, как щенка,
поднял его из води. Человек был спасён. |
Бледный, обессилевший, наглотавшийся воды парень долго не мог выговорить ни слова. Николай раздел его, накрыл одеялом, выжал мокрую одежду и развесил её на дуге «Плавучего дома».
— В первый раз, что ли, ведёте плот? — спросил он, когда тот немного успокоился.
Парень с досадой тряхнул мокрой головой:
— Какое в первый! Я эту Уфимку наизусть знаю... Это всё тот камень. Никогда его тут не было, должно быть только что свалился...
Николай невольно поднял глаза на правый берег. Огромные глыбы камня громоздились там одна на другую, покрытые толстым ковром светлого мха. На глыбах этих и между ними росли деревья.
Фёдор причалил к хвосту плота. Больше половины его уцелело. Второй плотовщик, коренастый и рыжебородый, видя, что товарищ не нуждается в его помощи, продолжал свою работу и уже уводил плот с опасной струи на спокойное течение к левому берегу.
— Причаливать будешь? —- спросил Фёдор, зная, что без переднего руля нельзя двигаться дальше, не рискуя снова налететь на скалу.
— Причаливать... — мрачно ответил плотовщик.
— Давай конец! — Фёдор подхватил веслом брошенную в воду петлю каната.
Выйдя на пологий берег, мужчины подтянули огромный плот и закрепили канат. Рыжебородый подошёл по воде к лодке, где сидел его товарищ, и спросил:
— Ну как, цел?
— Цел-то цел... — ответил тот. — Только теперь, пожалуй, обгонят нас. Вот те и стахановцы!.. Эх, камень, проклятый, всё дело испортил! Ведь не было его раньше.
— Верно, не было, камень новый... Как сказать, — добавил рыжий, загадочно глядя вверх по течению, — может, и не обгонят... Василию до нас часа три ходу.
Парень, пошатываясь, вышел на берег. Силы быстро возвращались к нему.
— Собирать лес надо, а то и в сутки не переловишь.
Они взяли снасти, багры, уложили всё это в лёгкую лодочку, привязанную у кормы плота, и отправились на ней ловить уплывшие бревна.
Фёдор многозначительно посмотрел на Николая:
— Понял?
— Ясно. У них, очевидно, соревнование, кто скорее доставит плот. И, конечно, в целости.
— Да. И за ними следом идёт плот какого-то Василия, который через три часа должен быть тут. Но в три часа им, пожалуй, не управиться с брёвнами... Поэтому...
— Поэтому, — усмехнулся Виклинг, — рыжий надеется на то, что этот Василий разобьёт себе нос о тот самый камень. Вот вам и стахановцы!
— Смешного тут мало, — нахмурилась Анна.
— Не думаю, чтобы у нас были основания подозревать их в таком преступлении против товарищей, — продолжал Фёдор, — поэтому нам следует помочь им собрать лес.
— Правильно! — одобрили все.
Виклинг смотрел недоуменно. Ему казалось, что старший плотовщик — явный жулик.
— Это будет прекрасная гимнастика для ваших мускулов, — весело съязвил Николай.
Через несколько минут плотовщики вернулись, медленно буксируя за собой первую партию брёвен. Они, видно, очень устали, были молчаливы и мрачны. Предложение Фёдора несколько оживило их. Рыжий подошёл, хлюпая мокрыми «поршнями», к капитану и сказал:
— За помощь вам спасибо. С лесом мы помаленьку справимся. Есть дело поважнее. За нами идут четыре плота, а этого камня никто ещё не знает. И место там такое, что не свернёшь, — сильно жмёт к берегу. Нужно заранее сойти со струи налево. Так вот: если есть у вас время да охота, подымитесь вверх от камня на полкилометра и там перехватите первый плот. Плотовщику, дяде Василию, всё и сообщите. А то разобьются все — они почти что рядом идут.
Друзья, не мешкая, заняли свои места в лодке.
— Вот вам стахановцы, — сказала Наташа, в упор глядя на смущённого Виклинга.
К полудню последствия аварии были ликвидированы. Предупреждённые туристами плотовщики причалили свои плоты выше опасного места, обследовали русло на лодочках, спустились к потерпевшим крушение и даже помогли им восстановить плот. Они поняли, что обязаны рыжему и его товарищу целостью своих плотов, а быть может, и собственной жизнью.
Стахановцы тронулись в путь по-прежнему во главе бревенчатой флотилии. Они тепло попрощались с туристами, которые налегли на весла, и через несколько минут потеряли из виду новых друзей.
*
Время шло, позади накоплялась уже вторая сотня километров пройдённого пути. Река становилась полноводнее, опасные стремительные перекаты встречались всё реже.
Погода благоприятствовала путешественникам. Солнце продолжало щедро обдавать их каскадами своей живительной энергии, которую жадно впитывали в себя их обнажённые уже коричневые тела. Редкие грозовые дожди ничего, кроме удовольствия, не доставляли. Туристы быстро натягивали оболочку и продолжали путь.
Иногда возникал свежий попутный ветер. Над «Плавучим домом» моментально взвивался четырёхугольный парус, мачта сгибалась, вода за кормой начинала шипеть и журчать. Стремительное движение бодрило, опьяняло, заставляло широко и свободно вдыхать крепкий речной воздух.
То и дело плавание прерывалось экскурсиями на берег. Таинственные пещеры, гулкие и прохладные, наполненные шелестом непонятных движений воды, вспугнутых летучих мышей и каких-то зверьков, всегда исчезающих раньше, чем на них падает свет фонаря, надолго уводили друзей в мокрые недра скал.
Заросли дикой малины, смородины, черёмухи, всегда безошибочно различаемые издали зоркой Наташей, давали приятное дополнение к обычному рациону туристов. Страстная любительница собирания грибов Анна с исключительным искусством угадывала грибные места и так умоляюще смотрела на капитана, что он немедленно направлял лодку к берегу. Грибов было мало в это засушливое лето, но тем больше удовольствия доставлял каждый найденный подосиновик или боровик, притаившийся под сухим листом. Поиски грибов превращались в увлекательный спорт, в котором Анна неизменно выходила на первое место.
Николай страстно увлекался рыбной ловлей и для этого почти каждый день вставал перед рассветом. К первому завтраку обычно он уже приносил улов — десятка полтора окуней или голавлей. Фёдор охотился и частенько снабжал походную кухню кряквами и чирками. Так определились основные занятия каждого из путешественников. Только Виклинг не нашёл для себя увлекательного дела, и его специальностью оставалась заготовка топлива для костра.
*
Никто не знает, как и почему возникает любовь. Иногда она настигает человека как гроза в поле, и поражает его бурей, молнией, громом. Иногда подкрадывается тихо, незаметно, то радует, то печалит своими легчайшими прикосновениями.
Легчайшие эти прикосновения Николай ощущал уже давно, ещё с того времени, когда он работал над созданием сушилки на заводе. Но о любви он не думал. Было восхищение умом, тактом, изяществом, было преклонение перед уменьем Анны плавать — красиво, свободно и бесконечно, перед исключительной меткостью её стрельбы из маленького «дамского» маузера, который она всегда носила с собой. И как было не восхищаться, когда в состязаниях, которые они иногда устраивали где-нибудь на пустынном берегу, хороший снайпер Фёдор всаживал в яблоко на расстоянии десяти метров две пульки из пяти, Анна же неизменно клала четыре, а то и все пять. Наташа приходила в восторг и душила Анну в объятиях. Альфред жал ей руки и выражал сожаление, что не может последовать примеру Наташи. А Николай тихо улыбался ей, и сердце его переполнялось гордостью и уважением. Может быть, это и была любовь?
Он не делал никаких шагов к сближению с Анной. Он замечал, как эти шаги настойчиво делал Виклинг и как Анна всякий раз почти незаметно, но решительно пресекала всякие поползновения. Николаю казалось, что он пропал бы от стыда если бы это случилось с ним, и, может быть, ещё поэтому упорно сдерживал порывы нежности.
А Анна так ровно распределяла своё внимание между друзьями, что самый опытный психолог не догадался бы, как напряженно ждёт она любви Николая, какие мучительно счастливые виденья томят её ночами и как, засыпая, боится она произвести во сне его имя. Но Анна чувствовала — малейшее предпочтение кому-либо с её стороны могло нарушить дружеские отношения, и тогда прекрасное путешествие потеряло бы всю прелесть.
Очень редко случалось им быть наедине. Тогда они вспоминали немецкого друга и Ныркина, который время от времени писал Николаю в заранее намеченные пункты по реке. Немец снова пропал, и Николай опять беспокоился о его судьбе.
Во время одного из таких случайных свиданий Анна рассказала Николаю, как перед самым отъездом их из Москвы Ридан вечером позвал её в лабораторию, усадил в Кресло, надел ей на голову какую-то круглую металлическую сетку с проводами и долго что-то изучал у «ГЧ», записывал в свою тетрадь. При этом он заставлял Анну решать в уме арифметические примеры, читать выбранные им отрывки из разных книг, рассматривать чертежи... Она так и не успела расспросить отца, что всё это значит.
— Профессор просил меня приспособить «ГЧ» так, чтобы он мог служить не только генератором, но и приёмником излучений мозга, — объяснил Николай. — Вот он, вероятно, и воспользовался вами, чтобы посмотреть, как изменяется картина мозговых, импульсов в зависимости от различных видов напряжения мысли, впечатлений.
— Для чего это может быть?
— Не знаю, Аня. Я знаю некоторые детали, отдельные звенья работы профессора. Они очень глубоки и новы. Конечную цель невозможно уловить, и профессор никогда не говорит о ней.
В таких беседах проходило время, когда им случалось оставаться вдвоём.
Не так было у Фёдора с Наташей. Их любовь перестала быть тайной гораздо раньше, чем сами они признались в ней друг другу. Все откровенно любовались счастливой парой, поощряли их первые шаги и ласковыми шутками и прозрачными намёками дружески узаконили то, что долго ещё могло мучительно терзать сомненьями влюблённые сердца.
*
Наконец путешественники достигли пункта, ещё в Москве отмеченного на карте крестиком. Здесь Виклинг должен был покинуть друзей дня на два-три, чтобы, по поручению главка, посетить новый завод, где ему предстояло принять только что установленное электрооборудование. Завод, по сведениям Виклинга, находился километрах в пяти от реки. Друзья решили разбить лагерь на берегу и использовать эту остановку, чтобы побродить по окрестностям и отремонтировать «Плавучий дом», который начал где-то в «трюме» протекать.
Место, выбранное для стоянки, оказалось исключительно удачным во всех отношениях. Высокие пирамидальные горы обступали широкий разлив реки с трех сторон. Из подточенных водой скал на узкую ленту пологого берега в нескольких местах били мощные родники ледяной воды, образующие небольшие кристально прозрачные озерца, ручьями переливающиеся в реку. С одной стороны скалистая гряда внезапно обрывалась, и живописная долина, покрытая лиственным лесом, откуда-то издалека подходила к самому берегу.
Тут и был устроен лагерь. На противоположном берегу видны были сооружения сплавного пункта. Он жил своей обычной, напряженной жизнью, спеша вовремя закончить план летнего сплава. Там сновали люди с баграми, пыхтели плотовязалки, поверхность реки покрывала у берега тёмная кожура ожидающих отправки плотов. А тут, у лагеря, царило спокойствие, людей не было видно, тишина нарушалась только птичьими вскриками да журчаньем родниковой воды. Изредка от сплавного пункта отделялась лодка, и кто-нибудь переправлялся на тихий берег, приставая у нижнего края долины, к дороге, ведущей от реки на юг.
По этой дороге на другой день рано утром ушёл Виклинг.
Проводив его, друзья принялись за работу. «Плавучий дом» был вытащен на берег и поставлен на борт. Фёдор и Николай, набрав свежей смолы в лесу, конопатили паклей слабые места обшивки и заливали их горящей смолой. Девушки занялись вещами: нужно было проветрить постельные принадлежности, просушить выстиранное белье. У палатки протянулись верёвки с развешанными на них вещами, задымил костёр под закопчённым котелком, — лагерь принял уютный, обжитой вид. Друзья торопились с работой, чтобы успеть на другой день заняться пополнением пищевых запасов: пролетающие то и дело стайки диких уток не давали покоя Фёдору, а лиственный лес оценивался Анной и Наташей в пять баллов по грибно-ягодной шкале.
*
Жаркий безветренный день застыл над долиной. Солнце, казалось, застряло где-то у зенита и не могло сдвинуться с места. В такое время душно становится в лесу. Неподвижный воздух, пресыщенный тяжёлым дыханием растений, наполняется мглистой сверкающей пыльцой, как кристаллами, выпадающими в ярко освещённой колбе.
Анна устала. Грибов было мало; пришлось долго ходить, чтобы набрать небольшую корзинку. Тело покрылось испариной, какие-то лесные соринки зло щекотали спину; захотелось домой, к воде, к свежей прохладе реки. Она повернула на запад. Лес кончился. Сухое русло ручья было барьером, за который лес почему-то не смог перешагнуть. Тут начиналась ровная луговина, голая, опалённая зноем. Анна пошла по ней, направляясь к реке, но вскоре у края дороги возникла маленькая группа кустов, и сразу нашёлся предлог остановиться: надо же подрезать ножки грибов, нет смысла таскать с собой лишнюю тяжесть! Она обошла кусты. Чтобы оказаться в тени, ей пришлось почти лечь на траву, к самым корням этих одиноких кустиков.
Ноги налились усталостью. Анна решила прилечь на несколько минут, закрыла глада, и сразу у неё приятно закружилась голова, как бывает перед самым наступлением сна.
Кругом в траве трещали кузнечики. Самый громкий из них через минуту зазвенел где-то в листве, совсем над головой...
И если бы мимо по дороге проходил человек, ни за что не подумал бы он, что кто-нибудь скрывается за этой живой ширмой из небольших увядающих от засухи кустиков.
*
...Кругом вода. Она ласкает ноги. Но какой яркий свет! Небо слепит, вода отражает солнце, нельзя открыть глаза... Куда же идти? Где берег?
Анна пробует чуть-чуть приподнять веки... Нет, невозможно — свет ударяет острыми, колющими лучами... И не слышно никого кругом... Но вот вдали голос. Николай! Он говорит совсем тихо, будто сам с собой, но Анна слышит каждое слово. Николай!
— Не надо кричать, Аня... Я всё знаю... Сейчас я буду с тобой... с тобой...
Плеск воды рядом, сильные шаги по воде... Он берет её на руки, как ребёнка, и несёт, она обвивает его плечи. Какое счастье... Как радостно бьётся сердце... Он говорит ей:
— Теперь мы вместе будем идти, всегда вместе... Вот и берег, приляг здесь.
Он кладёт её на траву, отходит в сторону, и уже издали звучит его тихий голос:
— Здесь мы расстанемся. До реки уже недалеко, и в лесу можно встретить кого-нибудь из моих «друзей». А у меня есть ещё одно дельце... Итак, Рено...
«Это не он!» молнией проносится в голове Анны. Она просыпается внезапно, с сердцем, прыгающим у самого горла, и не может открыть глаз: солнце вышло из-за верхушек кустов и светит прямо ей в лицо. Тень падает теперь в сторону дороги.
Шаги приближаются, она слышит каждое слово говорящего. Странно: так знаком его голос, и узнать она никак не может.
— Присядем, тут есть немного тени. Чёрт дери, я устал от этой проклятой жары!
«Виклинг!» узнает наконец Анна. «Чёрт дери» — его излюбленное выражение. Она уже делает усилие, чтобы подняться, когда вдруг соображает, что Альфред говорит не своим языком: никакого акцента нет и в помине, он свободно говорит на чистом русском языке. Что это значит? Да он ли это? Анна ждёт не шевелясь, и холодок страха понемногу охватывает её всю.
— Итак, Рено, с заводом, я полагаю, всё ясно. Пуск назначен на пятнадцатое, и этот пуск должен состояться непременно — так сказать, для успокоения верхов. Вам для разгона, для перехода на полную мощность дадут декаду, не больше. И вот основная ваша задача: декада эта должна превратиться в две, может быть в три. Словом, до последнего момента завод не должен стать на полный ход, иначе вы понимаете, что получится? Представьте, что наши глубокомысленные хозяева «там» вовремя не раскачаются. Тогда этот гигант до своей гибели успеет насыпать столько смертоносной продукции, что вся наша с вами работа окажется бессмысленной.
— Это ясно, — высоким тенорком отвечает собеседник Виклинга, чиркая спичкой. — Но и задерживать бесконечно нельзя. Боюсь, что даже эти две декады могут вызвать большое подозрение, и ликвидация завода в решительный момент может быть сорвана.
— Этого нельзя допустить, Рено. А срок зависит не от нас.
— А от положения с этими ионизирующими аппаратами? Кстати, вы знаете, как там дела?
— Конечно. Три недели назад была готова первая серия в пятьдесят штук.
Тенор скептически хмыкает:
— Слишком точные сведения, мистер Виклинг! Неправдоподобно. Особенно если принять во внимание, что эти таинственные аппараты — единственное обстоятельство, дающее право надеяться на успех. Да и то лишь, если Москва ещё не пронюхала о новом открытии.
— Вы скептик, Рено! Я слежу за этим. Впрочем, кое-что мы, может быть, узнаем сейчас же, не сходя с места... — В руках Виклинга хрустит бумага. — Видите ли, в нужный момент я выступаю в роли почтальона... Письма из Москвы, как условлено заранее, получены в местном почтовом отделении. И вот: «Николаю Арсентьевичу Тунгусову». Очевидно, от радиста Ныркина, который следит за сообщениями по эфиру... Так и есть. Э, чёрт дери, опять шифр!
— Откуда сообщение? — спрашивает Рено.
— Не сказано, конечно... «Твой таинственный друг наконец появился сегодня, очень спешил, дал только одно слово: «принимайте», и затем — цифровой текст, который и привожу полностью».
— Ключа у вас нет, конечно?
— Ключа нет, Рено... Почему «конечно»? — вдруг вспыхивает Виклинг.
— Потому, что вы неверно действуете, дорогой сэр. Вы охотитесь за девушкой, чтобы получить шифр и всё прочее, так сказать, на подносе, в готовом виде, без труда и риска. Девушка оказалась крепче, чем вы думали, и это надо было понять уже давно... Не знаю, не влюбились ли вы в неё на самом деле... Эту возможность тоже надо было предусмотреть, вы не мальчик. Вместо того чтобы совершать увеселительное путешествие по этой дурацкой Уфе, вы должны были взять ключ ещё в Москве, у Тунгусова. Взять, а не ждать, что вам его преподнесут с поцелуями...
— Чепуха! Вы не знаете конкретной обстановки...
Анна камнем вжимается в землю. Беседа происходит на расстоянии двух шагов от неё. Каждый звук, вздох может выдать и тогда — конец: они будут вынуждены убить её. Спасение только в неподвижности. Да! Она вспоминает о своём маленьком маузере, который лежит, как всегда, в специальном кармане под платьем. А волненье вздымает грудь, удары сердца пугают своим гулом и сиплыми спазмами в горле. Она чувствует, что сознание туманится от этого страшного нервного напряжения, отчаянного биения сердца. Снова закружилась голова...
 |
Анна камнем вжимается в землю. Каждый звук, вздох может
выдать — и тогда конец: они будут вынуждены убить её. |
...Тишина. Что они делают? Может быть, заметили её сквозь просветы кустов и теперь обдумывают убийство?
Проходит пять, семь минут. Ни звука за кустами. Неужели ушли? Анна лежит по-прежнему не шевелясь, чувствуя, что тело её окаменело от неподвижности. Вдруг громкий треск раздаётся над самой головой, на момент замирает сердце... Это кузнечик, потревоженный приходом людей, снова продолжает свою песню любви. Испуг сменяется вспышкой благодарности к этому кузнечику; он помогает ей: очевидно, люди ушли.
Анна осторожно поворачивает голову, всматривается сквозь траву и ветви в ту сторону. Потом поднимается медленно, на локтях, видит дорогу, уходящую к лесу в сторону реки. Нет никого. Она осторожно встаёт, осматривает всё открытое пространство, хватает корзину и бежит на север, к лагерю.
Нет, не надо бежать, опасность миновала. Теперь роли переменились: судьба Виклинга в её руках. Только бы не выдать себя раньше времени. Сейчас она встретится с ним, нужно быть по-прежнему ровной, тактичной, спокойной. Главное — спокойной. Она расскажет всё одному только Николаю и не сразу — над выбрать удачный момент.
*
Узкая полоса леса у самого берега редеет, солнце, склоняющееся к западу, сверкает широкими бликами с поверхности реки, так приятно пахнет дымком от палатки.
Николай и Виклинг, уже переодевшийся, в майке и трусах, только что спустили на воду «Плавучий дом». Они замечают Анну издали и приветствуют её, высоко поднимая руки. Анна старается улыбнуться, быть обыкновенной, но оба вдруг быстро подходят к ней, с тревогой вглядываются в её лицо.
— Что-нибудь случилось, Аня?
— Что с вами, Анни?
Ах, как глупо! Уже ошибка. Ну конечно, она не могла сразу оправиться после пережитого волнения, нужно было погулять ещё часа два.
— А что? — спрашивает она, встречая настороженный, испытующий взгляд Виклинга. И снова вздымается волнение в груди. Неужели он подозревает что-нибудь?
— Вы очень бледны, синяки под глазами.
— Я просто устала. Это от жары. В лесу было так душно!
— Смотрите, Анни, может быть тепловой удар. Надо освежиться.
— Да, конечно, сейчас же в воду, я мечтаю об этом уже давно.
Виклинг вдруг решительно берет инициативу в свои руки.
— Великолепно, Анни. Оставьте грибы, берите полотенце и садитесь сюда. — Он бросает в лодку большую охапку сена, заготовленного на берегу, и покрывает его одеялом. — Пожалуйста, экипаж готов. Сейчас я доставлю вас на замечательное для купанья место. А тут, у нашего берега, купаться нельзя: дно отвратительное, мелко и вода почти стоячая.
— Зачем, Альфред, мне ведь нужно только окунуться... — слабо возражает Анна.
Остаться наедине с ним сейчас — слишком страшное испытание... Отказаться решительно?.. Почему? Нет аргументов. Этим она выдала бы себя и погубила бы всё дело. Нет, нельзя отказаться. «Как бы захватить с собой и Николая?» думает она, мучительно подыскивая предлог для этого. Но Виклинг как будто угадывает её мысли.
— Нет, нет, Анни... Всё равно вам нужно остыть перед купаньем. Давайте руку. Вот так. Отдыхайте. Можете, кстати, прочесть письмо, очевидно от Константина Александровича... А Николай пока что закончит приготовление обеда. Наташа с Фёдором ушли, а вам сейчас же после купанья нужно будет основательно поесть.
Он поспешно сталкивает лодку, садится на корму и, загребая одним веслом, отъезжает от берега.
— Больше никому не было писем, Альфред?
— Нет, Анни, никому.
Ока полулежит лицом к нему, почти на дне лодки, только голова её возвышается над средней банкой. Берег удаляется. Николай машет ей рукой и отходит к палатке.
Из кустов появляются Фёдор с ружьём и Наташа, поднимают над головой трофеи охоты — двух убитых уток — и что-то весело кричат Анне.
Но она их не слышит. «Писем больше нет», настойчиво вертится в её мозгу одна и та же фраза. Значит, сообщение Ныркина он решил оставить у себя, просто украл письмо, негодяй... Сложное, опасное положение. Сложная борьба идёт в душе Анны. Ненависть к человеку, сидящему перед ней, притворяющемуся заботливым другом, то вскипает ключом, то затихает, заглушённая приливом необычайного хладнокровия.
Анна вскрывает конверт, и из письма отца на грудь ей падает небольшой листок, покрытый цифрами. «Копия радиограммы!» радостно догадывается она и сразу же схватывает напряженный, прищуренный взгляд Виклинга, устремлённый на листок. Ей хочется улыбнуться ему: прозевали, мол, опять, «мистер Виклинг», прав был этот Рено...
В конце письма приписка Ридана: «Посылаю копию радиограммы, полученной Ныркиным сегодня (он тоже посылает). Это на случай, если в вашем захолустье какое-нибудь из писем затеряется».
Виклинг взволнован. Это чувствуется по резким толчкам весла в его руках, по его затянувшемуся молчанию. Если он узнал цифры, он может предпринять сейчас что-нибудь. Сложив письмо, Анна прячет его в свой потайной карман и при этом немного вытаскивает оттуда револьвер — на всякий случай.
Иногда Анне кажется, что всё происходящее — тяжкий, мучительный сон. Может ли быть, чтобы она действительно принимала участие в этих страшных, фантастических событиях? её рука сжимает револьвер. Неужели она может выстрелить в человека? Да, может. Это произойдёт само собой.
— Анни... — говорит наконец Виклинг, явно нерешительно и уже не скрывая волнения, — вы, вероятно, заметили, что я стремился остаться с вами наедине... Вы догадываетесь, для чего это...
— Нет, Альфред, не знаю, — отвечает Анна, чувствуя, что наступает решительный момент.
— Мне очень жаль, что вы так отвечаете... Анни, слушайте... Эти два дня, проведённые без вас, были очень тяжёлыми для меня. Я сам не думал, что так... люблю вас.
Шаг рассчитан тонко. Анна вздрагивает, как от удара хлыстом. Жар возмущения бросается ей в голову и окончательно лишает её самообладания.
— Подлец вы! Предатель! — глухо вскрикивает она, забыв о всякой осторожности, и рука её, как бы сама собой, молниеносно выхватывает револьвер.
Глаза Виклинга расширяются, лицо становится серым. Несколько секунд длится молчанье. На миг Анна сознает, какую опасную ошибку она совершила, не выдержав своей роли, но...
— Я ничего не понимаю, Анни... Слишком невероятно, чтобы моё признание... — говорит Виклинг, и новая волна гнева охватывает девушку.
«Теперь всё равно!» думает она.
— Бросьте кривляться, Виклинг! Можете говорить без этого дурацкого акцента... Теперь отвечайте, куда вы дели письмо Ныркина?
— Какое письмо Ныркина? — по-прежнему с акцентом спрашивает тот.
— Я буду стрелять, если вы не прекратите эту игру!.. Вы прекрасно понимаете, что я говорю о письме, которое вы вскрыли там, в долине, и не передали Николаю. Я знаю достаточно, чтобы не верить сейчас ни одному вашему слову. Я знаю, зачем вы ходили на завод: Рено! Знаю, как вам хочется расшифровать некоторые радиограммы... Достаточно? А теперь поворачивайте лодку к лагерю.
Виклинг поднимает голову и осматривается кругом, как бы для того, чтобы взять нужное направление. Теперь он овладел собой, лицо его стало спокойнее. Это кажется подозрительным Анне, и она добавляет:
— Смотрите! Одно лишнее движение — и я выстрелю. Вы знаете, как я стреляю.
— Хорошо, Анна Константиновна, — медленно произносит Виклинг на чистом русском языке, — я вижу теперь, что моя роль кончена. Сдаюсь... Признаться, я давно устал от этой роли... Но вы не всё знаете. Я мог бы рассказать вам нечто более интересное, чем моя диверсионная работа. Хотите?
— Почему вы не поворачиваете лодку?
— Погодите, Анни. Я хочу урвать ещё несколько минут из того времени, которое мне осталось жить. Вы только что вынесли мне приговор. Я имею право сказать последнее слово. Правда, мне оно уже не принесёт пользы, но вам понадобится. Как это ни парадоксально, я хотел бы быть полезным вам хоть чем-нибудь...
Глаза Виклинга скользят по речной глади, то и дело останавливаются на чем-то, лежащем впереди лодки, за спиной Анны. Может быть, он хочет заставить её обернуться, чтобы ударить веслом по голове... Нет, не удастся ему, она не отведёт глаз.
Между тем лодка выходит на быстрину, скользит вниз и, захваченная течением, снова отклоняется к берегу, на котором расположен лагерь. А впереди, немного ниже — какой-то случайный плот, причаленный к берегу толстым канатом. Струя течения исчезает под ним, журча у передней линии связанных брёвен. Ах, если бы Анна видела эту опасность!
— Итак, слушайте, Анни, — медленно говорит Виклинг: — через два, максимум через три месяца Советский Союз перестанет существовать.
— Бросьте говорить глупости!
— Нет, нет. На этот раз это серьёзно. Я и сам не верил бы в успех, если бы не знал о новом страшном орудии борьбы, которым сейчас мы владеем и которого не знает Красная армия...
— Аппараты Гросса, украденные в Мюнхене?
— Да... Вы что-нибудь знаете о них?
— Это не ваше дело! Чепуха всё, что вы говорите! Поворачивайте лодку!
— Хорошо, поворачиваю.
Увлекаемая быстрым течением, лодка стала поперёк струи как раз в тот момент, когда до плота оставалось не больше трех метров. Раздался глухой удар в борт. Лодка будто всхлипнула, отбросив волну, пригнулась бортом, зачерпнула воды...
В следующий момент, прижатая к брёвнам, она перевернулась и вместе с Анной, не успевшей даже сообразить, что произошло, исчезла под плотом.
Заранее рассчитанным прыжком Виклинг плашмя упал на воду и тотчас выбрался на плот.
Поднимаясь к поверхности, Анна широко открыла глаза, увидела над собой тёмный полог, пересечённый светлыми пунктирами тонких щелей между брёвнами.
«Конец!» мелькнуло в сознании.
Отчаянными взмахами она ринулась вперёд, против течения, к зеленоватому пространству освещённой воды. Край плота не приближался. Тогда она взмыла вверх, схватилась за случайно подвернувшуюся связь между брёвнами над собой и отчаянным рывком выбросила тело вперёд. Свет ударил в глаза. Ещё усилие, чтобы подтянуться на мускулах... Спазмы уже сжимают грудь...
Виклинг стоит на четвереньках, неподвижно склонившись над водой, как зверь, ожидающий добычу. Пальцы, белые как бумага, появляются из-под бревна в воде, справа от него. Он бросается к ним и быстрыми движениями сталкивает эти пальцы с осклизлой поверхности дерева.
Потом снова ждёт.
Проходит минута, Другая..
Пальцы не появляются больше.
Виклинг вскакивает, хватает весло, отламывает его гребную лопасть в щели плота, потом поднимается во весь рост и кричит ужасным, нечеловеческим голосом в сторону лагеря, размахивая руками.
Его услышали. Три фигурки отделяются от лагеря и быстро движутся по отмели у самой линии воды.
...Николай понял, что произошло, гораздо раньше, чем он и Фёдор, пробежав узкую полосу воды, вскочили на плот. Крики Виклинга, его поза, отсутствие лодки и самой Анны — всё говорило о том, что случилось нечто ужасное.
Виклинг сидел на плоту, раскинув ноги, левая рука подпирала сзади его туловище, правая, ероша мокрые волосы, совершала какое-то неживое безостановочное движение вокруг головы. Широко раскрытые глаза, казалось, ничего не видели перед собой. Он был похож на безумного.
 |
Виклинг сидел на плоту, раскинув ноги. Широко раскрытые
глаза, казалось, ничего не видели. Он был похож на безумного. |
— Что такое?! Альфред! — крикнул Николай, подбегая к нему.
Виклинг молчал, нижняя челюсть его прыгала, звуки, похожие на сдавленное рыданье, вырывались из его груди.
Фёдор, подскочив, сильно тряхнул его за плечи.
— Что с Аней? Скорей!
— Она... там... — Слова Виклинга трудно было разобрать. Он указал рукой вниз. — Весло... сломалось... лодка... пошла вниз... Анни... тоже... вот здесь...
Обломок весла плавал в том месте, куда указал Виклинг.
Первым движением Николая было броситься под плот. Фёдор рванул его за руку:
— Николай, не делай глупостей! Это бесполезно. Она уже там, — он махнул рукой по направлению к хвосту плота. — Бежим!
Спотыкаясь и падая, делая огромные прыжки, они понеслись по брёвнам. Плот протянулся метров на пятьдесят. Добежав до конца, они увидели Наташу, которая бежала по берегу рядом с ними. Они спрыгнули в воду. Здесь было мельче, ещё немного ниже струя выходила на мель, дальше начинался перекат. Если бы течение уже вынесло Анну из-под плота, они увидели бы её светло-синее с белым горошком платье в прозрачной воде.
Бледная, со стиснутыми губами и мокрым от слез лицом, Наташа тоже бросилась на поиски. Они втроём двигались зигзагами, напряженно всматриваясь в воду, от мели к основанию плота. Анны не было.
Глубоко вздохнув несколько раз подряд, Николай нырнул под плот. Тёмная зеленоватая мгла развернулась перед ним. Как призраки, у самого дна неясно шевелились длинные космы водорослей, выхваченные слабым светом, падающим из щелей между брёвнами. С минуту Николай двигался вперёд, удерживая дыхание. Судорожные толчки диафрагмы заставили его повернуть назад. И в этот момент совсем недалеко впереди показалось расплывчатое светло-синее пятно.
Он вынырнул около Фёдора, стоящего по пояс в воде. Едва не задохнувшись, не в состоянии что-либо сказать, жадно глотая воздух широко открытым ртом, он жестом как бы крикнул другу: «Здесь!» И снова ринулся под плот. Фёдор последовал за ним.
Через несколько секунд они подняли над водой безжизненное, но ещё тёплое тело Анны.
Всё, что произошло затем, навсегда осталось в памяти друзей окутанным тяжёлой пеленой предельного горя и сознанием бессилия изменить свершившееся.
Отчётливо, как сквозь увеличительное стекло, запечатлелось то, что происходило в непосредственной близости перед глазами. Весь остальной мир как бы покрылся туманом. Из тумана появились люди — два плотовщика, дневавшие на берегу; и в туман удалился один из них на лодочке за врачом из сплавного пункта. А тут, будто в громадном увеличении, лежало на песке тело Анны, двигалось, переворачивалось, взмахивало руками — в отчаянных и неумелых попытках друзей заставить его дышать и пульсировать.
В тумане из-под плота неожиданно с шумом и плеском, как живой, вывернулся боком пустой, потемневший «Плавучий дом» — единственный свидетель преступления Виклинга.
Из тумана появился врач — вероятно, фельдшер с пункта, — и тут, в увеличенном поле зрения и слуха, просто сказал, повернув в воздухе растопыренными пальцами:
— Да... конец.
Анну перенесли к лагерю на руках, уложили на мягкое ложе из сена, завернули в парусину, Солнце ушло за горы. Стемнело. Наташа скрылась в палатке и там предалась горю, закрывшись одеялом, чтобы заглушить рыданья.
Николай с Фёдором молча разводили костёр, чтобы хоть что-нибудь делать. Потом они подошли к Анне, открыли ей лицо. Блики от костра сообщили ему движенье. И грудь, казалось, тихо приподнимается дыханьем. Николай прикоснулся к ней губами. Холодное тело заставило его отпрянуть. «Это уже не она!» подумал он, поднялся, прильнул к другу, и впервые слезы брызнули из его глаз.
— Это невозможно, Федя! — с силой прошептал он. — С этим нельзя примириться! Как же теперь...
Мысль о Ридане, страшная, как сама гибель Анны, одновременно пришла им в голову. Они вернулись к костру.
С другой стороны, из сгустившейся тьмы, вышел Виклинг, синий, дрожащий, с тем же видом помешанного, и молча сел у костра. Никто не сказал ему ничего.
Быстро опускалась над рекой короткая летняя ночь. Вдруг на реке послышались удары весла, и через минуту поднятый нос лодки, зашелестев галькой, высунулся на берег. Человек перемахнул через него и быстро подошёл к костру.
— Товарищ Тунгусов есть тут? — спросил он.
— Я Тунгусов, — ответил Николай поднимаясь.
— Я радист из сплавного пункта. Вам радиограмма из Москвы. Молния. Просили срочно доставить.
Николай схватил листок и, пригнувшись к костру, прочёл:
«Начальнику Карандельского сплавпункта № 84. Самом срочном порядке независимо времени суток разыщите туриста Тунгусова на реке около вашего пункта. Передайте ему следующее: утонувшую держать в возможно холодном месте; если нет льда — в холодной проточной воде. К рассвету зажечь сигнальные костры на лодках для посадки двух гидропланов. Ридан».
 |
Николай схватил листок и, пригнувшись к костру, прочёл
загадочную радиограмму. |
— Вы сообщали что-нибудь в Москву о нас? — спросил Николай радиста.
— Нет, ничего.
Николаю показалось, что он сходит с ума.
Льда не оказалось на пункте. Тело Анны плотно завернули в парусину и опустили в ближайшее родниковое озерцо.
(Продолжение следует.)
Комментариев нет:
Отправить комментарий