Фрагмент романа Юрия Долгушина описывает кульминацию экспериментов профессора Ридана, когда после долгих попыток оживления Анна возвращается к жизни. Используя приборы, фиксирующие электрическую активность сердца, учёный доказывает, что смерть может быть лишь временной остановкой функций организма. В тексте раскрываются идеи о возможности замены повреждённых органов и применении «временной смерти» как лечебного метода. На фоне научных поисков разворачивается драматическая линия: арест Виклинга и разоблачение диверсантов, тревожное ожидание восстановления сознания Анны и, наконец, её пробуждение, ставшее символом победы науки и человеческой веры.
Глава пятнадцатая. «Лучи жизни»
Среди приборов, участвовавших в оживлении Анны, был один, работа которого была понятной Николаю только спустя некоторое время. Это был обыкновенный интрокардиоскоп, прибор, улавливающий токи сердца. Небольшой ящичек, в передней стенке его — круглый глазок, светящийся зелёным светом, и в нем — тёмная тень, формой своей напоминающая бабочку. По движениям «бабочки», по трепетанию её крыльев можно было следить за тем, что Ридан называл «токами действия» сердца.
Сам по себе этот аппарат не представлял для Николая никакой загадки, его конструкция, основанная на принципе катодного осциллографа, была ясна, токи сердца подводились к нему по проводничкам от двух тонких серебряных игл, введённых под кожу с двух сторон грудной клетки.
Прибор был включён, как только Анну вынули из цилиндра и положили на операционный стол. К этому времени прошло уже больше трех суток с момента смерти девушки. И тотчас же «бабочка» кардиоскопа начала складывать и расправлять свои трепещущие крылышки. В мёртвом, неподвижном сердце шла напряженная электрическая жизнь! Значит, не совсем мёртвым было сердце?! Значит, какая-то жизнь ещё теплилась в нем?!
Теперь Николай начал понимать ридановские рассуждения о «настоящей» и «ненастоящей» смерти. То, что принято называть смертью, не есть смерть. Это остановка. Прав был замечательный учёный Бахметьев, работавший над анабиозом: целый организм, поражённый смертью, подобен часам, маятник которых остановили рукой. Толкнуть маятник — и часы пойдут снова. Ридам шёл дальше. Он был хирург.
— Настоящая, необратимая смерть наступает тогда, когда истлеют органы, когда распадутся белки живой ткани, — говорил он. — Если это ещё не произошло, жизнь может быть восстановлена. А если причина смерти — гибель какого-нибудь органа, пусть это будут лёгкие, сердце или желудок, этот орган можно удалить, заменить его новым, здоровым, во многих случаях взятым от животного, и снова организм будет жить. Такова теория. Как видите, мы уже пришли к её практическому использованию. Эту возможность нам дал ваш «консерватор». Скоро наступит время, когда смерть от «случайных причин», от болезней отдельных органов перестанет существовать. Мы будем создавать запасы готовых, работоспособных, живых органов и пользоваться ими в нужных случаях совершенно так же, как сейчас пользуемся консервированной трупной кровью для переливания её живым. Больше того, Николай Арсентьевич, я убеждён, что эту самую остановку, которая до сих пор называлась смертью и во время которой мы торопились человека похоронить или сжечь, мы будем применять как одно из могущественнейших лечебных средств...
— Как?! — вскричал Николай, ошеломлённый этим градом ридановских прогнозов. — Вы будете лечить людей смертью?!
— Да, будем лечить смертью. Мёртвый не может болеть. Все болезни питаются нормальными функциями живого организма. Временная смерть, остановив, за очень немногими исключениями, все его функции, прекратит и питание болезненного процесса и тем самым прервёт его.
— А когда человек оживёт, функции восстановятся, и болезнь снова найдёт себе почву?
— Нет. Если болезненный процесс действительно прервался, то необходимо снова воздействие внешней причины, чтобы его восстановить, ибо сами по себе функции только поддерживают и ведут процесс, но не могут начать его.
Разговоры, эти всегда глубоко поражали впечатлительного Николая новизной, прогрессивностью идей Ридана, заражали его фанатической верой в могущество человеческого разума. Эта бодрящая вера нужна была теперь Николаю, как никогда, ибо, оставаясь наедине с самим собой, он готов был снова предаться тревоге и, может быть, снова потерять надежду... Прошла ночь, прошёл день после того, как знакомые золотые лучики брызнули бурной радостью прямо в сердце омрачённого сомнением Николая. Он ждал тогда, что вот ещё немного — и Анна посмотрит на него, улыбнётся, разделит с ним радость, узнает о его любви, которую он так глупо и так долго таил от неё и от самого себя...
Ничего этого не произошло. Вот уже почти сутки Анна лежала на операционном столе с бьющимся сердцем и ровно дышащей грудью, но также неподвижно, так же безжизненно. По-прежнему были открыты её веки, вздрагивающие только от прикосновения к ним. Никаких признаков сознания не было.
— Что же это? — спрашивал Николай, с тоской глядя на Ридана.
— Ничего, — отвечал тот, и Николай угадывал ту же тревогу в его голосе. — Будем ждать пока... У собак, которых я оживлял после десятиминутной смерти, мозг восстанавливал свои функции через семь-восемь часов. Симка был мёртв тоже десять минут и пришёл в сознание только через двадцать часов. Думаю, что чем сложнее организован мозг, тем глубже поражаются его клетки от отравления углекислотой. Ведь смерть наступила от прекращения доступа кислорода, который кровь приносит из лёгких к клеткам. Очень возможно, что человеческий мозг потребует гораздо более продолжительного срока для восстановления функций. Будем ждать.
Пришёл вечер.
Ровно в девять часов Наташа по телефону сообщила в операционную, что явился Виклинг.
— А, Виклинг, — ответил Ридан, — проведите его в столовую, я сейчас приду.
Николай ждал этого звонка и следил за профессором.
— Вы в самом деле думаете пойти к нему? — спросил он.
— Конечно.
— Нет, Константин Александрович, вы туда не пойдёте. Уж простите, эта операция поручена мне. Там всё готово, и ваше появление в программу не входит. Было бы безумием подвергать вашу жизнь опасности. Ведь Виклинг прекрасно понимает, что жизнь Анны в ваших руках, и в последний момент, увидев, что ему уже не спастись, он может предпринять что-нибудь неожиданное.
— Что ж, я рад, — оказал Ридан,— это свидание меня совсем не прельщает.
Между тем в столовой уже начинался этот немногословный акт.
Наташа была посвящена во все события. Когда Николай сказал ей, что Анна уже дышит, радости её не было пределов. Столь же бурно вскипела в ней ненависть к Виклингу.
— Я чувствовала это... Я всегда, с самого начала ненавидела его! — с жаром говорила она.
Наташа торжественно поклялась Николаю, что ни единым жестом не выдаст себя, принимая Виклинга.
И вот они вошли в столовую.
— Садитесь, Альфред.
Он сел, всё такой же сдавленный печалью, испытующе глядя Наташе в глаза.
— Ну, как Анни, Наташа? Вы узнали что-нибудь?
— Ничего не знаю! — громко ответила она.
Это было сигналом. Виклинг вдруг увидел, как открылась прямо перед ним дверь в комнату девушек и из неё быстро вышел и стал у стены человек в гимнастёрке защитного цвета с петлицами, которые бросили его в холод. Потом он заметил револьвер в руке...
Виклинг быстро оглянулся. В комнате было четыре двери. У каждой из них стоял вооружённый человек. Потом из комнаты Николая вышел ещё один и направился прямо к Виклингу, спокойно и уверенно.
— Альфред Виклинг, если не ошибаюсь? — спросил он вежливо.
— Да, это я! Что за глупая мистификация! — вызывающе крикнул Виклинг, быстро бледнея.
— Я из оперативного отдела Наркомата внутренних дел. Имею распоряжение арестовать вас.
— Позвольте! — продолжал кипятиться Виклинг. — Это какая-то ошибка! На каком основании?!
— На каком основании, могу вам сообщить. Вы обвиняетесь в покушении на убийство Анны Ридан и в подготовке диверсионного акта.
 |
| — Вы обвиняетесь в покушении на убийство Анны Ридан. |
— Какая чепуха! Наташа, вы знаете, как было дело... Позовите профессора...
— Профессор занят, — сказал Николай, входя в столовую, — и он просил меня передать, что ничем не может быть вам полезен, так как он сам поддерживает обвинение на основании сведений, полученных непосредственно от Анны Константиновны.
Последние слова Николая поразили Виклинга, как удар молнии. Глаза его расширились, ноги согнулись в коленях, и было видно, что немалых усилий стоило ему сделать первый шаг по направлению к любезно открытой перед ним двери в коридор.
Его провели по черной лестнице вниз, во внутренний двор я усадили в ожидавшую там машину Ридана.
*
Прошло ещё три дня тревожного ожидания. Анна лежала в том же состоянии — так, по крайней мере, казалось Николаю, — и снова он устремлялся от надежды к отчаянию.
Ридан между тем продолжал свои тщательные наблюдения, анализы, исследования и каждый день улавливал всё новые признаки пробуждающейся жизни в организме дочери. Вегетативная система уже восстановилась. Органы пищеварения начали действовать и уже снабжали кровь белками, углеводами, жирами, которые Ридан в сложных растворах вводил в желудок. Полуоткрытые веки Анны, больше всего пугавшие Николая, наконец сомкнулись. Всё тело было готово к движению. Отдельные периферические мускулы уже начинали самопроизвольно подёргиваться, как бы пробуя свои силы перед более значительными сокращениями.
Но никаких распоряжений из высших органов управления не поступало. Сложнейшие отделы мозга, скрывающие в себе тайну мысли, загадку сознания, молчали. Это был глубокий, беспамятный сон.
— Ничего, ничего, Николай Арсентьевич, будем ждать, будем действовать дальше... — говорил Ридан, по обыкновению не слишком обнадёживая измученного Николая.
Несколько освободившийся от остроты ощущения горя, Николай наконец вспомнил о связи с немцем, о последней шифрованной радиограмме, пересланной Ныркиным на Уфу. Разобрав текст, Николай убедился, что ничего существенного в ней не заключалось. Секрет гроссовского ионизатора ещё не был раскрыт в Мюнхене.
Зато иначе обстояло дело у похитителей машины Гросса, и Николай знал об этом достаточно, чтобы представлять себе значение готовящихся событий. Сведения поступали к нему из разных источников. Кое-что рассказал ему Ридан, вспомнив и осмыслив некоторые из пропущенных им ранее представлений Анны. Кое-что Николай узнал от следственных органов, которым давал показания. По-видимому, Виклинг, совершенно сражённый мыслью о воскрешении Анны, потерял всякую надежду выйти сухим из воды и откровенно сознался во всём. Он мог бы не поверить в это чудесное воскрешение, если бы оно не подтверждалось с такой о очевидностью осторожно пущенными в ход ридановскими сведениями, о которых никто, кроме самой Анны, не мог знать.
Вся шайка диверсантов на военном заводе во главе с инженером Рено была арестована на другой же день. Та же судьба постигла и московскую группу во главе с Витковским. Исчезли некоторые лица в Комиссариате здравоохранения. Словом, следствие велось достаточно решительно и быстро.
Наконец, основное Николай узнал из разговора с наркомом, к которому, по обыкновению, отправился, чтобы сообщить о шифрорадиограмме из Мюнхена и рассказать о всех событиях последнего времени. Это основное заключалось в том, что смертоносная машина Гросса не только восстановлена, но и испытана с исключительной жестокостью в специально для этого спровоцированном столкновении с туземцами одной из колониальных стран в Африке и что теперь уже налажено массовое производство таких машин. Они приспособлены к установке на самолёты, обладающие большой скоростью.
— Вот всё, что нам известно, — заключил нарком. — Дело ведётся в глубочайшей тайне. Где организовано производство никто не знает, очевидно, люди, имеющие к нему отношение, тщательно изолированы от внешнего мира. О том, кто именно, и какое государство завладело секретом, можно только догадываться по некоторым косвенным показателям. И эти показатели говорят о том, что Виклинг едва ли преувеличивает опасность, грозящую нам сейчас со стороны капиталистического мира.
Ничего этого Николай не рассказал профессору, чтобы не беспокоить его, не отвлекать от напряженной работы. Не узнала об этом и Наташа. Зачем стал бы Николай омрачать эту беспредельную ясную радость, сразу сменившую её глубокое горе, когда она увидела свою единственную в мире сестру уже спящей, а не мёртвой. Счастливая натура! Она умела просто плакать(?), просто страдать и так же просто радоваться, не искажая своих чувств ненужными сомнениями. Теперь она просто знала, что Анна будет жить, и стала самым ревностным помощником Ридана.
Зато Николай... Бедный Николай! В какой страшный водоворот переживаний втянула его судьба и вот — трепала, швыряла их стороны в сторону, то обманывала близкой радостью, то заносила гибельный нож и ранила больно этого тихого, но пылкого, впервые обласканного любовью человека!
Утро четвёртого дня занималось мутной полосой туч на востоке. Серый рассвет подходил медленно и поздно. Барометр падал.
Ридан отправил Наташу спать и остался один с Анной. Сегодня ночью в её организме происходил какой-то бурный процесс возбуждения. Одиночные вздрагивания и подёргивания отдельных мышц стали вдруг более интенсивными и охватили почти всё тело. Мускулы как бы трепетали от желания свободно двигаться. Это продолжалось полтора часа. Потом сразу прекратилось всякое движение. И опять Анна лежала в неподвижном глубоком сне, казалось более глубоком, чем раньше.
Ридан сидел около неё и старался понять, что произошло. Был ли это пройдён какой-то этап на пути к полному восстановлению деятельности мозга, или, наоборот, вспышка возбуждения, подобного агонии, — и путь назад, к смерти?
К девяти часам утра тучи простёрлись над столицей, сверкнули первые стрелы молний, в саду зашумели истомлённые пылью деревья, приветствуя желанную грозу. Хлынул ливень, наполненный блеском, громом и ветром.
Хмурый, обросший, Ридан вдруг оторвался от тревожных мыслей, выпрямился, подошёл к окну и настежь распахнул его. Острый аромат грозы ворвался в операционную.
Потом с сухим треском грянул тяжёлый громовой залп и золотом осветилась струистая завеса дождя.
Ридан снова подошёл к Анне.
Он увидел... Может быть, это опять померещилось ему... в последнее время утомлённые глаза так часто его обманывали... он увидел, он услышал глубокий вздох, впервые нарушивший слишком правильный ритм слишком спокойного дыхания. Потом дрогнули губы, слегка раскрылись...
 |
| Ридан услышал глубокий вздох, впервые нарушивший правильный ритм спокойного дыхания |
*
Николай проснулся от телефонного звонка и, ещё не очнувшись, схватил трубку.
— Сюда! И Натку тоже! — прозвенела мембрана.
Одеваясь на ходу, он влетел к Ридану, за ним прибежала Наташа. Они склонились над Анной, лежавшей по-прежнему неподвижно.
— Аня! — тихо произнесла Наташа.
Вдруг сразу приоткрылись веки, чуть поднялись брови. Анна посмотрела... перевела взгляд на Николая... снова закрыла глаза.
— Коля... — едва слышно прошептала она и слабая улыбка тронула её губы. Вне себя от счастья, забыв всё на свете, Николай прильнул к этим губам первым горячим поцелуем.
Наташа испугалась этого движения, — Может быть, нельзя ещё? — и, взяв его голову обеими руками, тихо, ласково отстранила его. Они оглянулись. Ридана в палате не было. Николай выбежал в соседнюю «свинцовую» лабораторию. В глубине её на подоконнике дальнего окна Ридан сидел, согнувшись, прижав к лицу обеими руками носовой платок, и плечи его вздрагивали от счастливых рыданий.
*
Итак, чудо всё-таки совершилось.
Дни, наступившие вслед за пробуждением Анны, были для наших друзей до такой степени насыщены ощущением счастья, что рассказывать о них подробно было бы просто скучно.
Анна встала не сразу. Ридан сам проследил за нею ещё три дня, потом предоставил заботам врачей: оставалось только восстанавливать силы, питать, следить. Смерть, по-видимому, не оставила после себя никаких дурных последствий. Через неделю Анна оправилась вполне и стала выходить из дому.
*
Человек всегда стремится к счастью. Долгими годами он преследует или ждёт его. Но вот приходит оно, и в несколько дней или даже часов человек привыкает к нему, как к биению своего сердца, и перестаёт его ощущать.
Счастье ридановской семьи было исключительным и переживалось бурно. Но уже через несколько дней жизнь стала налаживаться, каждый занялся своим делом. Ридан снова погрузился с головой в работу, начатую тотчас после отъезда друзей на Уфу и так неожиданно прерванную катастрофой.
И вот уже эта работа, похожая скорей на волшебство, работа, в которой человеческий гений упорно осуществлял самые фантастические свои мечты, медленно подходила к концу.
Учёный мир, простиравшийся за пределами ридановского института, не знал ещё ничего, но особняк на Ордынке, с виду спокойный и тихий, теперь был подобен вулкану перед извержением. Наглухо закупоренный молчанием профессора Ридана, который решительно отказывался публиковать что-либо о своей работе, пока она ещё не закончена, он клокотал накопившейся в нем лавой потрясающих открытий и событий, страшных и величественных.
Но вулкан парил, курился дымками, и сквозь какие-то незаметные трещинки проникали и разносились по столице шелестящие слушки и об уральской катастрофе и о мёртвом сердце, которое профессор Ридан снова заставил биться.
Если это так, то почему он молчит?
Чего ещё добивается этот странный учёный?
Никто этого не знал, даже самые близкие ему люди — Анна, Николай, Наташа. Но они знали Ридана, его упрямую последовательность, его фразу: «Об этом рано ещё говорить». И понимали, что он готовит родине какой-то новый, ещё более грандиозный подарок.
Что это могло быть?
Ридан, по обыкновению, каждый вечер за чаем охотно рассказывал, что произошло за день в его лаборатории. Да и Николай, единственный человек, присутствие которого во время работы стало насущной потребностью Ридана, был, естественно, в курсе всех дел. Теперь уже ничего таинственного для него в этой работе как будто и не было.
Ридан приближался к концу кропотливого и сложного процесса, который он называл «градуировкой» генератора. Уже около тысячи миллиметровых делений шкалы настройки «ГЧ» ожили, наполнились смыслом, стали обозначать не только частоты излучаемых генератором волн, но и те изменения, которые происходят в организме животного, когда на его мозг действуют эти волны.
С утра в коридоре института то и дело появлялся долговязый Тырса, подкатывавший клетки с очередными обезьянами. Он, по обыкновению, не переставая бормотал что-то невнятное и, казалось, разговаривал с животными на их обезьяньем языке. По крайней мере Ридан утверждал, что животные понимают Тырсу гораздо лучше, чем люди.
Начиналось облучение. Большое круглое кольцо шкалы «ГЧ» вспыхивало матовым светом. Профессор слегка поворачивал ручку настройки, и тонкое острие стрелки, такое тонкое, что, стоя в трех шагах от аппарата, его уже невозможно было обнаружить, медленно, почти неуловимо для глаз двигалось по шкале. Месяц назад стрелка смотрела вниз. Это было начало работы. Потом она повернулась налево, двинулась к зениту, стала склоняться вправо и вот уже стояла почти горизонтально.
 |
Профессор слегка поворачивал ручку настройки, и тонкое
острие стрелки медленно двигалось по шкале. |
Ридан ставил клетку перед толстым свинцовым экраном, направляя невидимый луч в голову животного. Очередная волна возбуждала, заставляла резонировать какой-то центр мозгового вещества, тот, который сам был способен генерировать эту волну.
Порой мгновенно, но чаще через некоторое время сказывалось действие луча: приходили в движение те или иные функции организма. Обезьяны покорно ложились, чесались, грустили, опустошали желудок, испытывали голод, все виды возбуждения, страдания, напрягали непроизвольно отдельные мышцы или целые группы их — всё это в зависимости от поворота стрелки на шкале; достаточно было малейшего изменения настройки генератора, чтобы тотчас изменилось и влияние луча. Состояния, вызванные облучением, длились неизменно, пока действовал генератор, и продолжались потом ещё некоторое время, в зависимости от того, насколько была повышена мощность излучения, регулируемая особой ручкой.
Иногда влияние очередной волны долго не обнаруживалось. Ридан пропускал запись в своей тетради; эти волны будут расшифровываться потом, во «втором туре» градуировки; теперь его интересовали только быстро наступающие реакции организма.
— Почему? — спрашивал Тунгусов.
— Чтобы определить закономерности, — уклончиво отвечал Ридан. — Надо ведь переходить и к человеку. А если я буду изучать действие всех частот, мне понадобится лет десять, чтобы проградуировать шкалу до конца. И только тогда я буду знать, на каких её участках расположены те или иные группы функций. Вот если бы у меня было двадцать «ГЧ»... Но это ещё рано...
Это было убедительно, но... непонятно. Для чего нужны эти «участки»? И почему Ридан с такой тщательностью всё-таки проверяет все частоты, боясь пропустить малейшее движение стрелки? Создавалось впечатление, что именно среди быстрых реакций организма Ридан искал нечто вполне определённое.
Кроме того, основные закономерности уже определились несколькими специальными сериями опытов, которые Ридан провёл в самом начале работы, когда выяснилось, что одна и та же волна иногда вызывает у разных животных неодинаковые функции. Оказалось, что разница в настройке зависит от степени развития мозга животных, то есть связана с их зоологической классификацией. Очень скоро Ридан определил ту поправку, которая позволяла заранее вычислять волну, соответствующую данной функции, для животных любого класса, а в классе млекопитающих и для любого отряда.
Такой же короткой серией опытов была точно установлена зависимость между мощностью луча и длительностью вызванной им реакции.
Эти и ряд других не менее интересных закономерностей наметились в самом начале градуировки. Новые уже давно не наклёвывались, а обнаруженных, по мнению Николая, было вполне достаточно, чтобы перейти к человеку, хотя бы на простейших функциях. Ведь не собирается же Ридан уже сейчас, до «второго тура» градуировки, приступать к лечению какой-нибудь определённой болезни! Такая непоследовательность была бы совершенно несвойственна профессору.
Нет... Тунгусов видел, что Ридан своей упрощённой градуировкой упорно и уверенно ищет в шкале «ГЧ» что-то очень простое и очень важное.
Каждый день профессор вписывал в свою разграфлённую тетрадь серию новых вызванных им функций. И каждый вечер, закончив последнюю запись, он недовольно ерошил волосы, с некоторой досадой бросал тетрадь на стол и иногда бормотал про себя, топорща усы:
— Мх... Чёрт... опять не дошёл...
Однажды, когда они были в глухой, обитой свинцом лаборатории, Ридан, прервав разговор о возможности более широкой регулировки угла луча, вдруг спросил инженера:
— Скажите, Николай Арсентьевич, есть какие-нибудь новости с Запада? Немец-то ваш сообщает что-нибудь?
— Нет, уже давно он не появляется в эфире... Последнее сообщение вы знаете.
Занятый своими мыслями, возбуждёнными только что прерванным разговором, Николай, ответив Ридану, даже и не вспомнил о том, что ведь профессор до сих пор не знает последних тревожных новостей о судьбе аппаратов Гросса и о надвигающейся грозе. Всё это он сообразил только ночью, ложась спать. Тут он вспомнил неожиданный вопрос Ридана, и внезапная догадка поразила его мозг. Ридана волнуют аппараты Гросса! Вот, очевидно, что он ищет в спектре лучей «ГЧ» — смерть!.. Да, это действительно реакция простая и яркая... Мгновенная смерть... И вот почему он так спешит!..
Николай, вспоминая, суммировал свои наблюдения. Все они теперь подтверждали его догадку. Ах, Ридан!.. Какая безукоризненная последовательность в работе, какая могучая логика в этой гениальной голове!.. Всё правильно в его действиях, даже тайна, которой он окутал свою работу с самого начала.
Но если он ищет «лучи смерти» с такой уверенностью, значит он их найдёт. Ридан никогда ещё не ошибался в своих научных прогнозах. А тогда, значит, нельзя медлить... Смертоносные аппараты Гросса очень скоро могут появиться у наших границ...
На другой же день Николай, никому ничего не говоря, отправился в наркомат, и вернувшись оттуда, перестроил работу своей электротехнической лаборатории на выполнение новых срочных заданий.
Пусть Ридан хранит молчание! Это право большого учёного — молчать до тех пор, пока результаты изысканий не позволят ему говорить. Но ему, Николаю, всё ясно, открытие профессора не заставит его врасплох.
Снова потянулись дни напряженного ожидания. С каждым днём всё ниже склонялась тонкая стрелка «ГЧ», и чем меньше оставалось не исследованных ещё делений шкалы, тем заметнее волновался профессор, подходя утром к генератору, тем более озабоченный выходил вечером к чаю.
Молчал, всё более замыкаясь в себе Ридан; молчал Николай, чтобы не выдать своей догадки, которая всё больше представлялась ему несомненной.
Анна и Наташа считали оставшиеся деления шкалы, как считают минуты перед событием. Даже тётя Паша своим деловитым баском понимающе справляли по утрам у Николая:
— Много ли там осталось?
И указывала взглядом на лабораторию профессора.
Движением стрелки на циферблате «ГЧ» измерялась теперь жизнь в особняке. Все напряженно ждали, зная, что каждый день может открыть тайну.
*
Два отрывистых жужжащих сигнала заставили Николая вздрогнуть, хотя ничего необычного не было в том, что Ридан вызывал инженера в свою лабораторию. Часто профессор показывал ему новые интересные реакции животных или просил проверить работу «ГЧ».
На этот раз вместе с звуком рожка в комнату Николая проскользнуло волнение. Он быстро вышел. Коридор показался ему несколько длиннее обыкновенного.
Ридан встретил его на пороге, блестя глазами, теребя всклокоченные волосы.
— Эврика! Эврика, дорогой мой, (?). Смотрите...
Николай вошёл в лабораторию.
В углу клетки, стоящей перед «ГЧ» бессильно раскинув руки и опустив голову на грудь, тёмным безжизненным комком лежал Симка.
— Умер! — воскликнул поражённый Николай.
Стремительная смена чувств потрясла его. Острая жалость схватила сердце; он, пожалуй, больше других любил этого весёлого шимпанзе, почти человека. Ведь Симка тоже был одним из спасителей Анны. Как же мог Ридан так жестоко торжествовать победу? Вот то, чего добивался профессор... Он нашёл наконец «градус смерти»!..
Холодная дрожь скользнула по спине. Это грандиозно. Ридан прав. Он делал то, что сейчас, важнее всего, даже важнее жизни.
Профессор молчал и, улыбаясь, наблюдал за Николаем. Он весело рассмеялся, когда тот взглянул на него, готовый выразить своё восхищение, омрачённый смертью Симки.
— Вижу всё, что вы думаете, дорогой мой. Но погодите, я уверен, что вы сделали правильный вывод из ошибочной предпосылки. Это бывает. Так что разрешите вас прежде всего успокоить: я совсем не такой мрачный убийца, как вы понимаете. Симка жив!
— Жив?! — обрадовался Николай.
— Жив, каналья! Но зато... — Ридан понизил голос и торжественно закончил: — Он спит.
Все переживания Николая пронеслись в нем снова — в обратном порядке: Симка жив, профессор не совершил убийства, но это значит, и «градуса смерти» не существует. И уже почти равнодушно он шепнул:
— Спи-ит...
Ридан поднял руку к «ГЧ» и погасил генерацию.
— Смотрите!
Симка вздохнул, покачнулся набок и поднял голову, сонно моргая глазами. Потом встал, подошёл к решётке, высоко поднял длинные руки и, взявшись за прутья стоял, спокойно и как будто ласково осматривая знакомых людей.
— Симка! — Николай хотел было подойти и приласкать животное.
— Погодите, Николай Арсентьевич... Смотрите ещё. — Он снова дал ток. — Я вижу, вы ещё не поняли, в чем дело.
Глаза Симки опять стали закрываться, его рука скользнула вниз по пруту, потом другая... Он сел, повалился набок и снова заснул. Всё это произошло в течении восьми или десяти секунд.
Ридан выключил генератор.
— Теперь откройте дверцу и попробуйте разбудить его, дорогой мой.
Николай вошёл в клетку и склонился над беднягой шимпанзе. Звал его, гладил, тормошил, перевёртывал... Наконец взял на руки и вынес из клетки. Симка сопел, сердце его спокойно, ритмично ударяло в маленькой, детской грудной клетке. Но он не просыпался.
 |
| Николай взял Симку на руки и вынес из клетки. |
Внезапно Николай понял.
Он бросился в клетку, положил Симку и захлопнул дверцу. Всё-таки Ридан нашёл именно то, что нужно! «Лучей смерти» нет, есть «лучи сна»...
— Константин Александрович, сколько времени продлится этот сон?
Ридан вместо ответа переменил волну, дал ток. Симка моментально проснулся.
— Сколько угодно, Николай Арсентьевич. Как видите, лучом можно разбудить, когда хотите. Естественное же пробуждение наступает тем позднее, чем большую мощность я даю. В данном случае Симка проснулся бы через несколько часов, может быть через сутки. Но если дать ещё большую мощность, наступит беспробудный сон, патологический, нечто вроде летаргии... Почти смерть. Но «ГЧ» всегда может вывести и из такого состояния. Теперь кажется, поняли, чем тут пахнет? Говорю, эврика!
— Это исключительно! — Николай, вне себя бегал по лаборатории. — Это победа грандиозного значения...
— Да, пресловутые аппараты Гросса, каких вы так боялись, детские игрушки в сравнении с нашими «лучами сна». — Ридан довольно потёр руки. — Теперь остаётся только перевести всё это на язык человеческих функций.
— Но ведь вы уже определили величину поправки на человека?
Профессор замялся.
— В общем, конечно... Но поправки эти только теоретические, не проверенные. Проверить надо... А вот как это сделать, я и сам ещё не знаю...
Николай забеспокоился. Он представлял себе эту «проверку» в обычном стиле Ридана — как новую длительную, кропотливую работу, вроде градуировки «ГЧ».
— Позвольте, Константин Александрович. Очевидно, я опять чего-то не понимаю. Ведь проверка была уже...
— Анна?
— Ну да! Разве этого недостаточно?
— Нет... Видите ли, то особый случай. Там был элемент риска. Я мог тогда рисковать, во-первых, потому, что у меня иного выхода не было, а во-вторых, потому что жизнь Анны не подвергалась опасности, ибо жизни-то ведь настоящей и не было, Николай Арсентьевич! Получилось, правда, удачно и в полном соответствии с теми теоретическими поправками на человека, которые наметились уже тогда из сопоставления организмов более низких степеней развития.
Но то было сердце, дыхание... Вы помните, какая обнаружилась закономерность: элементарные функции оказались в начале шкалы, на более низких частотах. Очевидно, мозг в своём историческом развитии овладевал всё более высокими частотами: функции организма и управляющие ими частоты мозговых элементов появлялись и развивались параллельно. Ведь у высших организмов все функции очень осложнены, а есть и такие, которых совсем не существовало у низших. Поэтому на более высоких частотах нашего генератора мозговых волн, где почему-то оказался сон, поправка на наиболее сложно организованный мозг человека может оказаться иной.
— Но ведь прогрессия этих поправок уже определилась на всех классах животных? Почему же для человека она должна сломаться?!
Ридан развёл руками:
— Не должна, но может... хотя... сомнительно...
Николай увидел, что только педантизм профессора мешает ему сделать последний, решающий опыт. Ридан сам не верил в возможность ошибки, это было ясно. И Николай верил Ридану-учёному, а не Ридану-профессору.
— Слушайте, Константин Александрович, — сказал он, взяв его за руки, — с этим нельзя медлить. Затяжка с вашей «проверкой» недопустима... — И он рассказал наконец Ридану всё, что знал сам о судьбе машины Гросса.
Ридан был в смятении. Он молча прошёлся по комнате.
— Да, надо спешить. Согласен. Хорошо. Что же вы предлагаете?
Николай вместо ответа решительно подошёл к клетке с Симкой, резким движением откатил её в сторону и, схватив стул, сел перед экраном.
— Действуйте, Константин Александрович! Давайте луч... Сейчас же мы проверим волну, и всё будет ясно...
С минуту Ридан стоял неподвижно, как бы борясь с самим собой. Потом медленно отошёл к стене, поднял руку к главному рубильнику и, громко щёлкнув, выключил его.
— Нет! — сказал он. — Я этого не сделаю... Не надо горячиться, Николай Арсентьевич, так толку не будет. Вставайте и пойдём к нашим девушкам хвастаться победой и ужинать, — пора. Завтра придумаем что-нибудь менее рискованное. А Симка пусть спит... это невредно.
Разочарованный и несколько смущённый своим задором, Николай вслед за Риданом вышел из лаборатории.
*
Тёплый, ласковый август шёл к концу.
Лето в этом году уходило медленно, нехотя, как бы с грустью покидая бодрую, весёлую страну.
И страна, первая в истории и единственная в мире, полнилась богатыми урожаями хлеба, мяса, плодов и вина, хлопка, шерсти, пушнины, гремела металлом чудесных машин, пылала любовью и звенела песнями.
Да и как не любить, не петь, когда каждый день приносит новые радости и никто чужой не может войти в эту страну, чтобы нарушить её покой!
Но Красная армия молча стояла на границах. Дозоры осторожно передвигались по незаметным тропинкам, всматриваясь в чащи и дали, а над трубами плавучих крепостей вились сизые дымки.
*
Анна проснулась раньше обычного. Яркие тонкие лучи пронизывали полумрак спальни, проникали сквозь щели ставен. Как хорошо!.. Сегодня ей наконец разрешили немного поплавать в реке, погреться на солнце.
Усилием мысли она отогнала всплывшие было тяжёлые воспоминания об Уфе. Как-то она встретит теперь эту коварную и прелестную воду? Ах, вода, солнце, воздух!
Она живо почувствовала их прикосновение к свободному, обнажённому телу и медленно потянулась. Потом быстро сбросила одеяло, торопливо оделась, умылась и вышла в столовую.
Тётя Паша орудовала около кипящего самовара, который ни за что не соглашалась сменить на глубоко ею презираемый электрический чайник, в комнате приятно попахивало древним самоварным дымком.
— Неужели все ещё спят, тётя Паша?
— Мужчины-то встали давно, я и не видала, а Наташа, небось, спит.
— Встаю, встаю, — отозвалась та из своей комнаты, — сейчас выйду.
Анна позвонила к отцу в лабораторию. Ответа не было. В кабинете его тоже не оказалось.
— Спит? — удивилась Анна.
Профессор в это время всегда уже работал. Увидев его постель, Анна поняла, что он не ложился. Уже тревожась, она позвонила Тунгусову:
— Отец у тебя, Николай?
— Доброе утро, Аня! Нет, я его ещё не видел сегодня.
— Он не ложился спать, очевидно. Может быть, он уехал ночью?
— Ты, кажется, волнуешься, Аня? Перестань, сейчас я всё выясню и приду.
Спокойный тон удался Николаю, но волнение охватило его мгновенно. Он быстро сунул руку в карман. Так! Вот ключ от лаборатории, который Ридан зачем-то дал ему вчера, расставаясь. «На всякий случай», сказал он.
Николай выскочил в коридор и побежал.
Лаборатория профессора была заперта. Он постучал, прислушался; ответа не было, но слух уловил какое-то движение... Он вставил ключ, распахнул дверь и на момент застыл на пороге.
Прямо перед «ГЧ», в высоком кожаном кресле, очевидно принесённом из кабинета, лежал Ридан. Голова его бессильно склонилась набок, левая рука, посиневшая и набухшая, безжизненно свисала к полу. Немного правее, в клетке, отодвинутой вчера Николаем, стоял Симка, высоко охватив руками прутья решётки.
 |
| Прямо перед «ГЧ», в высоком кожанам кресле, лежал Ридан. |
— Папа! — в ужасе крикнула Анна за спиной Николая, бросаясь вперёд.
Николай успел схватить её и удержать.
— Стой, Аня! Успокойся, он жив... Он спит. Туда нельзя, видишь — аппарат работает.
В самом деле, «ГЧ» смотрел на них большим круглым глазом светящейся шкалы.
Тунгусов быстро овладел собой. Он всё понял: профессор на себе решил проверить «волну сна». И вот...
— Что же делать? — тревожно опросила Анна.
— Сейчас, Аня... сообразим...
Николай подошёл к «ГЧ». На листе бумаги, прикреплённом к аппарату, крупными буквами было написано:
«Осторожно! «ГЧ» включён! Внимание →»
Рядом на столе, куда указывала стрелка, лежала записка, написанная торопливым почерком Ридана.
У меня что-то не вышло. Но не волнуйтесь, я сплю. Будите так:
1. Выключите «ГЧ» и ждите пять минут. Если ничего не выйдет, попробуйте растолкать.
2. Если и это не поможет, оставьте ту же настройку (проверьте, должно быть 1959,8 — это «лёгкий сон»), включите снова ток, направьте луч прямо в голову и через минуту сведите медленно настройку назад, до 1959,6. Тогда уж обязательно проснусь!
К. Рид.».
Николай и Анна не могли удержать улыбки, пробежав эту до конца ридановскую инструкцию.
— Ну и молодец же он! — удивился Николай. — Какая уверенность!
Он подошёл к главному рубильнику и выключил ток. Круглый глаз «ГЧ» померк.
— И непременно с фокусом, — добавила Анна. — Смотри, пишет как будто уже после того, как заснул!
Николай взглянул, на часы и, подойдя к Ридану, осторожно поправил голову, поднял и уложил удобно его висящую руку, снял с пальца крепко привязанный к нему обрывок какого-то тонкого шнурка.
Почти в тот же момент профессор вздохнул. По мышцам пробежало едва заметное движение, тяжело поднялись и снова опустились веки. Потом улыбкой шевельнулись усы, и, потянув плечом, он сонно пробурчал, почти не раскрывая губ:
— Ч-чёрт... возьми... рука затекла...
Минуты через три он поднялся. Анна бросилась целовать отца. Глаза её наполнились слезами. Ридан улыбался.
— Ну, что ты... глупырь... Видишь, как всё просто.
— Да, просто... а ведь всё-таки «что-то не вышло». Ещё хорошо, что так...
— Шнурок подвёл? — спросил Николай, который уже понял, какую механику соорудил профессор.
— Да нет, шнурок достаточно крепкий. Вы никогда не догадаетесь, что произошло. Это всё Симка, каналья. Вы только послушайте, как было дело.
Разбудив на всякий случай этого жулика, я привязал один конец шнурка к рычажку выключателя, а другой — к пальцу. Рассчитал длину так, что, когда сажусь в кресло с вытянутой рукой, шнурок натянут; как засну, рука опустится, потянет и выключит генератор, я и проснусь. Раз десять я пробовал, примерялся, всё репетировал при выключенном рубильнике. Симка с интересом следил за моей работой, я даже обратил внимание на это...
Наконец я пустил ток, включил генератор и, нацелившись в кресло, с вытянутой рукой быстро вскочил в зону луча.
В тот же момент я заметил, что Симка, решив, очевидно, по моему примеру щёлкнуть выключателем, вдруг далеко просунул руку из клетки и на лету перехватил шнурок около самой моей руки. Я по инерции дёрнул, шнурок оборвался, но и Симка выпустил его и уж не мог достать с пола.
Я это всё сообразил сразу, но уже было поздно. Луч действовал. Плюхнувшись в кресло, я так захотел спать, что не мог не то что встать, но даже принять надлежащую позу...
Ну, друзья мои, это был сон! Самый настоящий, нормальный, но искусственный сон! Я даже видел какие-то сны... Моя прогрессия оказалась правильной, Николай Арсентьевич, как я и думал. Всё оказалось правильным! Даже сомнение в надёжности моей «хитрой механики» со шнурком, почему я и написал записку на всякий случай. Вы как будили меня, просто выключили генератор?
— Только выключил. Через минуту вы уже начали двигаться.
— Так, так! Так и должно быть. Это был градус нормального лёгкого сна. Однако я здорово голоден! Сколько сейчас времени?
— Да мы только что встали и собирались чай пить. Идём скорей!
— Вот прекрасно, я только умоюсь... Да, надо позвонить Тырсе, чтобы накормил этого троглодита Симку да и убрал его на место. Молодец всё-таки, он свою миссию выполнил даже с превышением. До свиданья. Симка, молодец, дай руку!
Шимпанзе проворно выставил свою волосатую руку, которую Ридан ласково погладил.
За столом Николай так уморительно рассказывал о случившемся Наташе и тёте Паше, что все покатывались со смеху. Громче всех смеялся Ридан, будто он впервые слышал эту удивительную историю.
Наконец все насытились.
— Ну, теперь кто куда, — распорядился Ридан. — Анна и Ната — на пляж. Теперь самое время. Раздевайтесь, купайтесь, грейтесь, пока ещё тепло.
— Есть на пляж! — привычным дуэтом ответили девушки, вытянувшись по-военному.
— А мы — ко мне в кабинет...
Пропустив Николая, Ридан плотно запер за собой двери.
Как быстро, как сильно менялся этот удивительный человек! За столом, в семье, он вёл себя, да и выглядел как беззаботный весельчак — молодой, поверхностный, экспансивный. Теперь перед Николаем стоял великий учёный, спокойный, вдумчивый и простой.
— Ну, Николай Арсентьевич, давайте руку! Вот так... Теперь, когда не осталось никаких возможностей для сомнений, мы можем поздравить друг друга. Ведь на нашу долю выпало величайшее счастье... Не будем скромничать, наша с вами победа открывает новую страницу в истории человечества...
Ридан сжимал руку инженера, и Тунгусов чувствовал в этом пожатии вибрации гордого ощущения большой победы, каким было переполнено сердце профессора.
— Знайте, Николай Арсентьевич, благодаря нашему «ГЧ» мы не только вернули жизнь Анне, не только дали нашей армии новое, сильнейшее орудие обороны, — это только частности, некоторые практические применения аппарата, — но мы обрели полную власть над человеческим организмом.
Николай был смущён. Он положительно не видел ещё столь грандиозных перспектив. Так ли это? Не увлекается ли профессор?
— Во-первых, — сказал он, — не называйте «ГЧ» моим аппаратом. Вы хорошо знаете, что это моя ошибка, что я создавал этот генератор для других целей. Только ваша замечательная идея превратила его в то, о чем вы говорите...
— Моя идея осталась бы мёртвой, схоластической гипотезой, если бы вы не нашли способа воспроизводить биологические лучи. Не стоит спорить об этом, Николай Арсентьевич! Ваш аппарат и моя теория порознь бесплодны, а соединённые вместе дают нечто очень ценное. Сойдёмся на том, что доли нашего участия в этой победе равны.
— Ну, хорошо! — улыбнулся Николай, продолжая всё же считать свою долю преувеличенной. — Теперь второе. Должен сознаться, Константин Александрович, мне не совсем ясна ваша уверенность в таком высоком совершенстве «ГЧ»... Чувствую, что чего-то я опять не понимаю или не знаю. В ваших изысканиях всегда была какая-то тайна. Чего вы искали, никто никогда не знал до тех пор, пока вы это не находили. И знаете, до вчерашнего вечера, до того момента, когда вы объяснили мне свою «эврику», я ошибался в догадках о цели ваших поисков.
— Это интересно, — встрепенулся Ридан. — Что же вы думали?
— Я думал, что вы ищете... а может быть, это так и было?... «градус смерти».
Ридан пренебрежительно скривился.
— «Лучи смерти»... Психоз военной логики современного капитализма... Вот уж никогда не стал бы заниматься этаким... бессмысленным делом...
— Как бессмысленным? Вы же знаете...
— Знаю всё! Страна в опасности; никто не мог бы упрекнуть меня в недостатке патриотизма... Но ведь «лучами смерти» уже владеют наши враги!
Николай удивлённо пожал плечами.
— Так что ж? Надеюсь, это не значит, что теперь можно спокойно ждать, сложа руки, когда они начнут нас колошматить этими лучами!
— Нет-с! Не ждать, а выдумывать что-нибудь более солидное, чем «лучи смерти». Что мы и сделали, к вашему сведению.
— Ничего не понимаю, — почти раздражённо отвернулся Николай. — Значит, вы полагаете, что сон сильнее смерти? Или имеете в виду гуманность этого оружия борьбы?
— А я не понимаю, чего вы не понимаете... Какая там гуманность! Извините, «à la guerre comme à la guerre», как говорят французы. Война есть война. Мы будем уничтожать наших врагов беспощадно. Схватку с миром капитализма социализм выиграет любой ценой, но мы не собираемся платить слишком дорого. Мы должны победить «малой кровью» наших бойцов. И теперь мы сделаем эту кровь ничтожной, ибо в наших руках «ГЧ», самое могущественное из всех существующих орудий боя несмотря на то, что оно несёт сон, а не смерть...
— Если «ГЧ» окажется совершеннее аппаратов Гросса...
— Как, — удивлённо перебил Ридан, — вы ещё в этом сомневаетесь?
— Да ведь мы же этого ещё не знаем! Понимаю, «лучи сна», конечно, удобнее «лучей смерти» Гросса... но ведь «ГЧ» ещё ни разу не выходил за пределы лаборатории. На каком расстоянии будет действовать луч? Насколько быстро? Как скажется рассеяние, угол луча и так далее? Эти технические вопросы ещё нужно решить. Только тогда можно будет судить о преимуществах, о силе «ГЧ»...
Ридан остолбенел. Он откинулся далеко через ручку кресла, запустив руку в волосы и изумлённо взирая на Николая.
— Так вот что вас смущает! — произнёс он наконец. — Теперь понимаю ваш скепсис, столь вам не свойственный... Чёрт возьми, это я виноват... никак не ожидал, что вы ещё не догадались о самом главном свойстве наших лучей. Для меня это было аксиомой с самого начала, ещё когда и «ГЧ» никакого не было.
Он вскочил.
— Знайте же наконец, что для биологических лучей нет расстояний и нет преград кроме свинца! Если лучи Гросса действительны только в пределах вашей «прямой видимости» и поражают только при отсутствии каких-либо препятствий на своём пути, то лучи «ГЧ», лучи мозга-генератора проникают через все препятствия, достигают цели даже в том случае, если эта цель скрыта далеко за толщей земной коры!
Николай изо всей силы хлопнул себя ладонью и закрыл глаза.
— Дурак... жалкий профан... шляпа...
Потом он бросился к Ридану и схватил его за руки.
— Вы правы... как всегда! Простите, Константин Александрович! И как я мог сомневаться?! Как мог я забыть об этой дьявольской частоте... Ну, теперь нет больше никаких сомнений, никаких неясностей! Дайте руку... вот так... только теперь на меня обрушилось всё величие «нашей» победы... даже мурашки бегают по затылку... — говорил он, восторженно улыбаясь и пряча голову в свои широкие плечи.
— То-то! — довольно улыбался Ридан. — Ну, теперь вы, очевидно, легко поймёте, почему нам, людям науки, нельзя ставить целью своей работы поиски «лучей смерти» как символа каких-то небывалых средств истребления. «Лучи жизни» — вот что нам нужно искать, чтобы быть непобедимыми в любой схватке!
Это кажется парадоксом, но рассудите сами. Мы продолжаем неуклонно, планомерно расти, развиваться, овладевать природой, накоплять знания, создавать огромные кадры новых людей науки, укреплять экономику. Основная цель нашей политики — мир, а не война. Основная задача нашей науки — «лучи жизни», в самом обшивном, символическом значении этого понятия, как орудия роста, расцвета всех жизненных сил нашей страны, а не «лучи смерти».
Мы изучаем атом, законы наследственности, выводим новые сорта растений и породы животных, исследуем причины полярных сияний и солнечных пятен — всё это не для уничтожения, а для созидания, для процветания человечества. Но всё это может служить и целям войны. И чем больше мы изучаем и знаем, то есть чем сильнее наша наука, тем крепче наша военная мощь.
Всё это, конечно, не значит, что нам не о чем беспокоиться, что военной опасности для нас не существует. Наоборот, она всё возрастает. «Лучи смерти»... Это действительно страшная сила. И, очевидно, венец «истребительного» творчества. Что ж... пусть попробуют. У нас нет более страшного орудия, это верно, но у нас есть более сильное!
А ведь мы с вами создавали «ГЧ» совсем не для военных целей. Вы решали важную физическую проблему, я — не менее назревшую биологическую. В результате мы получили аппарат, наполненный самыми созидательными, самыми жизнетворными перспективами. С помощью «ГЧ» мы победим смерть, — по крайней мере в тех случаях, когда она преждевременно врывается в организм, ещё способный жить, — уничтожим опасность болезней, будем устранять природные дефекты организма, сделаем человека более долговечным... И это — только немногое из того, что уже сейчас не подлежит для меня сомнению. А когда я думаю о перспективах, немного более отдалённых, у меня голова кружится, Николай Арсентьевич!
Вот, дорогой друг! Желание во что бы то ни стало обладать «лучами смерти» есть признак слабости, бессилия, ничтожества физического и морального. Победа принадлежит тому, кто созидает, а не разрушает жизнь, тому, кто ищет «лучи жизни», а не «лучи смерти», и не ясно ли, что нам, людям науки, нельзя отходить от тех задач, решения которых требует наша жизнь, наш рост, наш прогресс...
Николай возбуждённо ходил по глубокому ковру, вцепившись правой рукой в подбородок и пуская вокруг себя клубы дыма из зажатой между пальцами папиросы. То, что говорил профессор, было замечательно. Его слова дышали непоколебимой верой в творческие силы советской науки и легко находили отзвук в пылком сердце инженера.
— Правильно!.. Правильно!.. — повторил он. — Но как же я оскандалился! Ведь я должен был лучше вас знать о способности наших лучей проникать через все преграды... Но каким образом вы-то могли знать об этом ещё раньше, чем появился «ГЧ»?
Ридан улыбался.
— Да ведь «ГЧ» даёт совершенно такие же лучи, как и мозг. А излучения мозга... Вспомните хотя бы галлюцинацию вашей матери в деревне в момент смерти сына, кажется Никифора. Он умер далеко от неё, в Москве. Вы же сами как-то рассказали мне этот интереснейший эпизод. Это был типичный случай действия некробиотических лучей, вспышка излучения повышенной мощности, всегда сопровождающей момент смерти.
Таких случаев я знаю много. Я ведь уже много лет занимаюсь изучением всех этих «таинственных» явлений, от которых наука всегда отмахивалась как от волшебства, как от вздорных «предрассудков». А я их выкапывал, собирал, проверял, сопоставлял... Отсюда-то, собственно, и возникла моя идея мозга-генератора...
В случае с вашей матерью расстояние, на которое действовали лучи, было сравнительно невелико — всего около ста километров. Такие же факты бывали при гораздо больших расстояниях — в несколько тысяч километров. Теперь-то нам нетрудно будет установить, проходят ли лучи через земной шар по диаметру. Фактов, которые бы указывали на это, у меня нет, и я думаю, что какая-то определённая сфера внутри нашей планеты, — может быть, её центральное ядро, — является непроходимым препятствием для биологических лучей, таким же, как наш свинцовый экран. Но для военных целей нам хватит и тысячи километров, не правда ли?
— Ну конечно! — воскликнул Николай. — Какое могучее орудие! Так, теперь я представляю «ГЧ», каким он должен быть в обстановке войны. Аппарат должен иметь ещё одну ручку — для регулировки угла луча, чтобы можно было действовать и на широкий фронт врага сразу я, в случае нужды, на отдельные точки узким пучком. Это очень просто сделать, моя электрооптическая система ведь подвижная... Затем необходимы точный оптический видоискатель и компас для ориентировки «ГЧ» в тех случаях, когда придётся действовать из-под земли, из траншей... Для питания — лёгкая батарея из сухих аккумуляторов...
— Вот, вот, — одобрил Ридан. — Подумайте об этом как следует... И спешите: всё-таки враги уже ставят свои страшные источники смерти на скоростные самолёты, а у нас пока что идея да один лабораторный «ГЧ»...
— Не совсем так, профессор!
— Это почему?
— Видите ли, пока вы искали «лучи сна», я в своих мастерских наладил в срочном порядке производство деталей для двадцати экземпляров «ГЧ». Через неделю аппараты будут готовы.
— О-о, молодец!.. Вот это прекрасно, — заулыбался профессор. — Но как же вы решились на это, не зная, что я ищу?
— А я рассудил так: если вы ищете «лучи смерти», — в чем я был уверен, — то ждать нечего, надо было спешить, чтобы обогнать наших соперников. Если бы я ошибся, то аппараты всё равно понадобились бы нам для научной работы, для детальной градуировки шкалы, которая при одном аппарате заняла бы десять лет, как вы сами говорили.
— Браво, Николай Арсентьевич, вы правильно поступили. Теперь скажите, вы ещё не говорили наркому о нашей победе?
— Я говорил с ним на днях. Он в курсе дел и ждёт окончания вашей работы с нетерпением. Но о «лучах сна», конечно, ещё никто не знает.
Ридан подумал немного.
— Так вот слушайте! Отправляйтесь в Кремль. Сейчас же. Сообщите наркому, что наша работа окончена. Что социалистическая наука готова передать Красной армии самое могущественное в мире орудие поражения врага.
(Окончание следует)
Комментариев нет:
Отправить комментарий