В тексте воссоздаётся образ дореволюционной Москвы, показанной через архивные документы и газетные заметки. Город предстаёт неухоженным и грязным: мусорные кучи, затхлая вода, загрязнённые реки. Даже Кремль страдал от антисанитарии, а улицы получали названия от слова «грязь». Москва‑река считалась непригодной для купания и бытовых нужд, что отражало общее состояние городской среды.
Большое внимание уделено транспорту и уличному движению. Основным средством перевозки оставался извозчик, правила движения отсутствовали, а право пользоваться экипажами зависело от сословия. Попытки внедрить конку, паровую тягу и электрический трамвай сопровождались курьёзами и сопротивлением властей. Даже новые вагоны отличались неудобством и антисанитарией, а извозчики продолжали доминировать на улицах.
Автор показывает бессилие городской думы перед частными интересами и произволом отдельных лиц. Попытки благоустройства сталкивались с сопротивлением домовладельцев и даже священников. Официальные отчёты думы выглядели скромно и порой комично, фиксируя мелкие расходы и формальные решения. В итоге дореволюционная Москва предстаёт как город контрастов — с богатой историей, но крайне неустроенной городской жизнью.
Из пожелтевших от времени газетных вырезок, из запылённых архивных папок встаёт старая Москва с её неизменной мусорной кучей на дворе, затхлой водой в водовозной бочке, с худосочной, высыхающей Москва-рекой у древних кремлёвских стен.
Грязь давала названия московским улицам. Балчуг происходит от татарского слова «балчах», что означает грязь. Просто Грязная улица в Сокольниках и Грязный переулок на Землянке. Сама Землянка — земляная, незамещённая улица.
Даже московский Кремль, резиденция российских императоров, спокон веку был неблагополучен.
«От старого и доимочного приказов всякой помётный и непотребный сор от нужников и от постою лошадей подвергает царскую казну немалой опасности, ибо оттого является смрадный дух, а от того духу его императорского величества золотой и серебряной посуде можно ожидать опасной вреды, отчего бы не почернело».
(Из доклада Петру II, 1727 г.)
«У меня в Москве очень дурное помещение в грязном квартале, соседние испарения распространяют миазмы, и я удаляюсь оттуда почаще».
(Из письма Екатерины II Гримму.)
Прошло почти два столетия, но мало что изменилось в Москве.
«В дождливую осень и ранней весной грязь на Бутырском проезде настолько велика, что покойников приходится переносить через заборы, минуя улицу».
(«Раннее утро», 4 мая 1909 г.)
«На Красной площади, напротив грандиозного здания Торговых рядов, с момента наступления снежного времени происходит нечто невообразимое. На середину площади из разных мест города свозятся сотни возов снега. Для уничтожения его возведены две громадные снеготаялки. И вот с утра до позднего вечера Красная площадь положительно окутана смрадным дымом».
(«Московский листок», 8 февраля 1913 г.)
Вся грязь неустроенного города спускалась в Москва-реку, Яузу, Неглинку, Пресню.
«Об условиях купанья в Москва-реке мы беседовали с санитарным врачом С. А. Лисуновым:
— Вода в Москва-реке с тёмно-серым осадком, с неприятным нефтяным запахом, плавающими смешанными веществами по своему химическому составу ни в коем случае не может быть пригодной для купанья. Мало того: она может вызвать даже у некоторых острую экзему».
(«Раннее утро», 26 июня 1911 г.)
По мнению градоправителей, Москва-река вообще была ни на что не пригодна.
«Эта река интересна только как памятник старины: в её воды смотрелись цари и великие князья матушки Руси».
(«Московские ведомости», 1892 г.)
Не лучше обстояло дело с городским транспортом. Издавна Москва знала единственный вид городского транспорта — извозчика.
«У москвитян большая езда из одной части, города в другую, чем и кормится множество извозчиков. Все их имущество — лошадь да деревянная повозка. Они поджидают на городской площади седоков и задёшево возят далеко».
(Воспоминания о Москве чеха Таннера.)
Каких-либо стройных правил уличного движения в старой Москве, конечно, не существовало. Запреты и ограничения в системе уличного движения касались только простого, «подлого» люда. Если же случалось, что барский выезд врезался в толпу, правила требовали «наказание чинить, смотря по вине и человеку».
«...Лакеев бить нещадно кошками, а самих помещиков штрафовать денежным штрафом по рассмотрению Сената».
(Императорский указ 1737 г.)
Даже право пользования отдельными видами экипажей было строго закреплено за определенными категориями населения. В основу этого права было положено имущественное положение.
ГРАМОТА
на права и выгоды городам Российской империи 21 апреля 1785 года.
О личных выгодах городовых обывателей среднего рода людей или мещан вообще.
Ст. 106. Первой гильдии дозволяется ездить по городу в карете парою.
Ст. 112. Второй гильдии дозволяется ездить по городу в коляске парою.
Ст. 119. Третьей гильдии запрещается по городу ездить в карете и впрягать зимою и летом более одной лошади.
Ст. 133. Именитым гражданам дозволяется езда по городу в карете парою и четвернею.
Ст. 145. Посадским запрещается ездить в карете и на двух лошадях.
В 1862 г., когда Лондон праздновал двухлетний юбилей своего метрополитена, в Москве впервые начинают поговаривать о конке. Десять лет обсуждается этот вопрос в городской думе. Говорят о том, что московские улицы слишком узки, что извозчичьим экипажам будет трудно переезжать через рельсовые пути. Городской голова вообще сомневается в необходимости конки для Москвы и даже ставит на разрешение думы принципиальный вопрос: следует ли допускать в первопрестольной сооружение городской железной дороги?
Наконец в 1872 г, в Москве впервые доползли по булыжным улицам, дребезжа звонками, тяжёлые рыдваны двухъярусных конок, запряжённые тощими клячами.
Прошло двадцать лет, и купеческая Москва решилась на «весёлое новшество»: частному английскому обществу было разрешено применение паровой тяги.
Первый паровичок пошёл в 90-х годах прошлого столетия от Бутырской заставы в Петровское-Разумовское. Выполняя приказ московского обер-полицеймейстера, перед паровичком, во избежание катастрофы, важно шествовал по рельсам человек с красным флагом. Ночью он держал в руках красный фонарь.
В дождливые тёмные осенние вечера человек с красным фонарём спотыкался и падал. Паровичок останавливался перед распростёртым в грязи телом и терпеливо ждал. Пассажиры выскакивали в грязь: они предпочитали продолжать путь пешком. Наконец полицеймейстер пошёл на уступки — он посадил человека с красным флагом верхом на клячу. И паровичок пыхтел в хвосте у лошади, лениво трусившей по шпалам».
(Из рассказа современника.)
В 1899 г. был наконец заключён договор с частным бельгийским обществом на электрификацию коночных линий. Городская дума включила в этот договор смехотворный пункт: по первому требованию полиции общество должно было немедленно убрать все приспособления электрической тяги и восстановить конное движение. Однако новые трамвайные вагоны отнюдь не отличались комфортом.
«Мне пришлось ехать в таком вагоне, битком набитом пассажирами и в совершенной темноте.
На одной из стенок вагона было сооружено из тонкой проволоки подобие самодельного подсвечника, где белелся стеариновый огарок величиной около сантиметра. При желании кондуктора возжечь этот светильник близко садящая дама запротестовала, так как жидкий стеарин неминуемо капая бы ей на платье. Кондуктор, конечно, не мог не согласиться с резонностью протеста, и огарок остался у городской управы в экономии».
(«Русский голос», 14 июля 1907 г.)
«В конце прошлого века о правилах уличного движения в столице и понятия не имели: ни правой, ни левой стороны не признавали, ехали как кто хотел, сцеплялись, кувыркались».
(Вл. Гиляровский, «Записки москвича».)
Подражая загранице, московские купцы и промышленники завели себе роскошные выезды на резиновом ходу. Быстро проезжая по улицам, экипажи обдавали грязью обывателей. Обыватели роптали. И городская дума создала особую «шинную комиссию».
Каждую весну и каждую осень на Театральной площади проводились испытания. Испытывались какие-то призматические шины, металлические ободы, щитки. Вызывались специальные эксперты. Наконец комиссия вынесла решение:
«Дабы обиженные шинниками обыватели, платье которых может быть забрызгано грязью, летящей из-под шин, могли заметить своих обидчиков, чтобы затем привлечь их к законной ответственности, экипажи на резиновом ходу должны снабжаться номерными знаками особого цвета, чем обычные номера извозчичьих экипажей».
(«Московский листок», 31 августа 1908 г.)
Частная собственность ставила нередко непреодолимые преграды перед скромными пожеланиями городской думы по благоустройству старой Москвы.
«Городская управа положительно не знает, что делать с г-жой Зубовой, по владениям которой в Зоологическом переулке протекает речка Пресня, заключаемая ныне в каменную трубу.
Г-жа Зубова не соглашается на цену, которую предлагает ей управа за клочок земли, нужный под трубу несмотря на то, что на такую же цену изъявили согласие все остальные домовладельцы этого района.
Не допуская на своём дворе работ по прокладке труб, г-жа Зубова тем не менее после каждого ливня приезжает в управу с жалобой, что двор её затопляется».
(«Русское слово», 10 июля 1913 г.)
И даже против своеволия заурядного московского священника была бессильна городская дума.
«Город приступил к устройству водопровода по Рождественской улице, в Бутырках. 7 июля для прокладки труб были вырыты канавы, но, когда вчера утром городские рабочие явились продолжать работу, изумлению их не было предела: от канав — никакого следа. Засыпаны и даже земля утрамбована. Оказалось, что канавы уничтожены по приказанию священника церкви Рождества богородицы на том основании, что улица проложена по церковной земле.
Жители в отчаянии. По воле местного батюшки они остаются без воды».
(«Голос Москвы», 9 июля 1909 г.)
Так хозяйничала московская городская дума. Но надо ей отдать должное: её официальные отчёты и постановления были скромны и правдивы.
«На сооружение церкви в память священного коронования их величеств ассигновать 15000 рублей; на нужды беднейшим ученикам городских училищ — 37 руб. 05 коп.; на выдачу пособий учащимся женщинам — 24 руб. 44 коп.».
(Из постановлений городской думы в августе 1901 г.)
«Что сделала городская дума за 1911 год? Куплена Ноевская дача для летних прогулок москвичей. Под влиянием холерной эпидемии начаты серьёзные работы по оздоровлению Хитрова рынка. Возбуждено ходатайство о сооружении в Москве памятника графу Л. Н. Толстому... Издано правило, чтобы дамы, садясь в трамвай, надевали безопасные наконечники на свои шляпные булавки».
(«Раннее утро», 1 марта 1912 г.)
Но чаще всего эти отчёты были ещё более лаконичны:
«Никаких общих вопросов, связанных с благоустройством города, в городской думе 1902—1903 гг. не возбуждалось».,
(«Известия городской думы», 1903 г.)
Более правдивой и краткой характеристики своей деятельности не могли дать прежние московские градоправители.
В таких условиях протекала городская жизнь дореволюционной Москвы.
Комментариев нет:
Отправить комментарий