Пять лет назад, 15 мая 1935 г., открылось движение по двум радиусам первой очереди московского метрополитена им. Л. М. Кагановича. Подземная железная дорога соединила отдалённые концы города. За эти годы вступили в строй новые линии метро, проложенные к Аэропорту, Киевскому и Курскому вокзалам.
Ежедневно метро перевозит до миллиона пассажиров.
День и ночь не утихает подземная стройка третьей очереди метрополитена, прокладываются два новых радиуса — к автозаводу им. Сталина и к стадиону им. Сталина в Измайлове. В годы третьей пятилетки откроется движение по 13,9 километра новых линий метро. Подводные тоннели дважды пересекут русло Москва-реки. Глубокие залегания тоннелей, новые способы изоляции, усовершенствованная укладка путей, трёхпутные станции с двенадцатью эскалаторами — такова новая техника третьей очереди московского метро.
В ночь на 1 сентября 1939 г. на тринадцатую шахту заступила новая смена. Молодой бригадир Анатолий Монеткин с трудом сдерживал волнение. Чем дальше уходила передовая штольня, тем больше нервничали и торопились проходчики. Шахта говорила в эту ночь об одном: сегодня сбойка, сегодня в московском подземелье сомкнутся наконец два берега Москва-реки.
Проходчики снимали металлические каски и прислонялись к мокрому известняку, напряжённо прислушиваясь. Да, ясно слышны глухие взрывы за перемычкой.
Это четырнадцатая шахта. Совсем рядом. Но, как назло, подходил конец смены, оставались считанные минуты. Монеткин лихорадочно бурил последнюю скважину. «Эх, хотя бы просунуть в неё палец!..» Бур вошёл до отказа и оперся в породу. «Неужели просчёт, неужели скривили шахту, ушли в сторону?.. Не может этого быть! Один-два удара — и наверняка собьёмся». Проходчики схватились было за молотки, но за спиной уже собралась бригада Лаптева. Конечно, Монеткин согласен был работать ещё час, смену, сутки, но кто же уступит ему место!
Лаптевцы весело отобрали инструмент и не без язвительности заметили, что бригада Монеткина может теперь полностью использовать своё право на отдых. Бригада нехотя уступила забой, но никто не уходил из шахты. Лаптевцы обуривали породу. Зажужжали перфораторные молотки. В дыры заложили аммонал, и запальщик зажёг бикфордов шнур...
Когда после взрыва выбрали обрушенную породу, оказалось, что перемычка все ещё не пройдена. Инженеры переглянулись. Скептики стали припоминать многочисленные случаи, когда шахты не сходились одна с другой. Не оборачиваясь на них, начальник смены с бригадиром во всю силу налегли на перфораторы. Все стояли молча, пока один из перфораторов не вылетел в пустоту.
— Вот вам и сбойка, товарищи!
Отверстие превращалось в глазок, в форточку, в целое окно. Вода изливалась из подземных хлябей. Под ногами хлюпали ручейки, вода стекала за воротники. Никто не обращал на неё внимания. Отверстие все расширялось; вот уже начальник левобережной смены, кряхтя, первым нырнул в штольню правого берега...
Сбойка состоялась!
Маркшейдеры притащили инструмент. Подсчёты показали, что сбились очень точно. Отклонились всего на «полногтя», на какие-то 5 миллиметров... Маркшейдеры, как всегда, заполняли свои замусоленные книжки десятками шифр; и все разошлись, усталые, но весёлые, как после хорошего праздника.
Такая точная сбойка — результат прекрасной работы проходчиков и долгих, кропотливых маркшейдерских подсчётов. Проходка под землёй напоминает слепой полет. Приходится действовать вслепую, целиком доверяясь приборам и расчётам. Когда вся работа замирает, когда механизмы останавливаются и рабочие уходят, в шахтах начинают «колдовать» маркшейдеры. С деревянных настилов они свешивают отвесы. С помощью грузов, опущенных в сосуды с вязкой, густой жидкостью, они точно измеряют уклон шахты. Целыми часами маркшейдеры возятся у приборов, уравновешивают, замеряют, определяют толщу земли, обнаруживают малейшее отклонение шахты от нужного направления. 30-метровая кровля отделяет строителей от улиц города. Здесь, под Москвой, они создают новую улицу — ровную, прямую, проложенную в подземных скалах и болотах.
Наутро после сбойки шит пошёл дальше. Над головой тянулись московские улицы; кривые закоулки Зарядья перекрещивались где-то над местом сбойки. Щит подходил к реке. Перед ним лежала разведочная проходка, ещё «необработанная» штольня — узкий коридор, креплённый деревянными стойками. А на сотни метров позади щита, от самой площади Свердлова, уже тянулся готовый тоннель, подземная улица, на всем своём протяжении закованная в металл. Эта улица составлена из чугунных колец — тюбингов, — которые укладываются с помощью щита.
Время шло... Наверху уже кончилась осень, наступила зима. Москвичи ёжились от жестокого тридцатиградусного мороза. Застыли скованные холодом ручьи и реки. А климат шахты как будто остановился на осени с её туманами и воздухом, напоенным влагой.
Все дальше и дальше входил щит в подземные, точнее в подводные грунты. Он двигался под дном Москва-реки. Об этом постоянно напоминала вода. Она была повсюду. Ручейки выбивались в отверстия тюбингов. Вода бежала, лилась, захлёстывала, как тропический ливень, про который писал Маяковский, что дождь — это «воздух с прослойкой воды», а «дождь тропический — это сплошная вода с прослойкой воздуха». Многое в тоннеле напоминало экваториальную грозу. Взрывы аммонала раскатывались, как удары грома; сверкали молнии в руках автогенщиков; обвалы известняка рушились в забой, и отовсюду извергалась вода. А щит шёл и шёл вперёд, неутомимый подземный комбайн. Все дальше вперёд уходил от ствола готовый тоннель, который должен был соединить под землёй два берега реки.
Можно было, конечно, вывести метро на поверхность, мостами перекинуть трассу над Москва-рекой и Канавой, как ещё недавно звали Водоотводный канал. Но от этого отказались сразу. Тоннель относительно выгоднее и дешевле, ему не нужны большие подходы, как городскому мосту.
Метропроект разработал два варианта проходки тоннеля: с сжатым воздухом и кессонами и без них. При кессонном способе рабочую часть тоннеля превращают в своего рода шлюз. Сжатый воздух, нагнетаемый насосами, вытесняет воду из рабочей камеры. Это очень сложно, дорого, но безопаснее и надёжнее. Большинство проектировщиков настаивало на кессонах.
Сторонники кессонного способа предостерегали строителей от «неоправданного риска» и пугали их возможными авариями, ссылаясь на заграничную практику. Американцы, например, проложили первый тоннель под Гудзоном ещё шестьдесят с лишним лет назад, применив при этом кессоны. В Соединённых штатах сооружено свыше двадцати подводных переходов, во Франции и Германии — добрый десяток; большинство из них пройдено кессонным способом. А мы берёмся за это дело впервые, да ещё в таком «тёмном царстве», как дно Москва-реки. Вода, как это показывает мировая практика, не кончается на дне реки. Кто знает, до каких пределов проникают подземные русла и заливы! «Кессонщики» напоминали про случай в Уайтхейвене, где во время проходки штреков Ирландское море ворвалось в рудник, заложенный на глубине 240 метров от поверхности воды. При этой катастрофе погибло сорок человек. Ещё более тяжёлая авария произошла на строительстве японского тоннеля Хигашиморизотэ, где вода погребла двести сорок человек.
— С кессонами будет много канители, но мало воды, — говорили проектировщики строителям.
Но коллектив шахты упорно стоял на своём. Строители справедливо заявляли, что главный секрет безопасности — не в кессонах, а в самих людях, в их осторожности и внимательности. Они напоминали забывчивым «кессонщикам», что и с сжатым воздухом не раз происходили аварии. Когда проводили тоннель под Гудзоном, лопнула крепь, и вода ворвалась в штрек. Кровля обвалилась, отрезав путь людям. Начался пожар, в дыму и воде погибло много людей. А недавняя авария в Гамбурге, под рекой Эльбой? Сжатый воздух вырвался из труб и разворотил всю шахту: смял крепи в забое, прорвал кровлю. Над рекой поднялся, как смерч, водяной столб вровень с домами. В тоннеле давление сразу упало, ворвалась вода, завалила проходку грунтом... Такие случаи были и под Ист-Ривером (США) и под Темзой.
— Значит, главное не в кессонах. — говорили работники шахты. — А сколько лишних месяцев и труда ушло бы на работу с кессонами! Геология пути под Москва-рекой, конечно, довольно сложная, но не страшная. Дайте нам хороших работников, введём жёсткие правила безопасности, не вынем ни одного кубика земли без проверки и, будьте уверены, пройдём и без кессонов, и без аварий.
И правительственная экспертиза дала своё согласие на безкессонный вариант.
*
Щит подошёл к реке и стал проходить подводный тоннель. Он имел резко выраженный уклон, обозначенный в проектных отметках, как «0,02». На 1 километр пути тоннель опускался на 20 метров. Это был наибольший уклон во всех трёх очередях московского метро.
Земля раскрывалась перед проходчиками, как слоёный пирог, в котором каждый слой был по-своему неаппетитен. Карбон — древняя зеленоватая глина, — смешавшись с водой, превращался в густую жижу, залеплявшую механизмы щита. Проходчики обрадовались было, когда вошли в твёрдую породу москворецкой скалы — сероватый известняк. Тяжело будет рушить, но легко крепить. Однако известняк оказался куда коварнее глины. Как и подобает древнему старцу, возраст которого исчисляется миллионами лет, он был изборождён морщинами и трещинами, страдал водянкой. Вода таилась во всех складках известняка, камень был пропитан ею, как губка, но эту губку нельзя было схватить рукой и досуха выжать. Здесь-то и начинались главные неприятности...
Пока разрабатывается забой, металлическая оболочка щита, представляющая собой как бы цилиндр диаметром в 6 метров, сдерживает напор породы. Под защитой этой оболочки специальный механизм — эректор — из отдельных чугунных блоков собирает и выкладывает кольца тюбинга. Когда очередное кольцо выложено, щит уходит вперёд, и между тюбингом и породой оказывается пустое пространство. Его заполняют сначала паклей, а затем особым составом. Нагнетальщики берут наизготовку свои штуцеры и через специальные отверстия в кольцах тюбинга нагнетают смесь песка с цементом в пространство между тюбингом и породой.
Но на трассе тринадцатой шахты этот состав себя не оправдал: потоки воды выбивали конопатку, и она сползала вниз. Вода подхватывала вымытый песок и породу, несла их по крутому уклону вперёд, заваливала щит, мешала забойщикам. А вокруг тюбингов образовывалась пустота, в которой вода хозяйничала как хотела.
Работники тринадцатой шахты ходили как одержимые. Чем нагнетать? Как нагнетать? В шахту спустились почтенные эксперты и подали пару мудрых советов.
— Нагнетание не должно отставать от проходки шита, состав должен схватываться раньше, чем его вымоет вода, — заявляли эксперты, но как этого добиться они не говорили.
От советов легче не стало. Попробовали заполнять пустоту густым цементом, думая, что он схватится и уплотнится раньше, чем его вымоет вода. Так и вышло. Цемент схватывался, но это происходило так быстро, что щит не успевал отойти от кольца, он оказывался наглухо забетонированным в породе и не мог двинуться вперёд. Попытаться заморозить воду? Но это удаётся только в замкнутом сосуде, а здесь вода струилась со всех сторон, имела такой неисчерпаемый резервуар, как Москва-река, с которой она сообщалась тайными ходами.
Так прошёл месяц, тяжёлый и мучительный. Инженеры и проходчики день и ночь, как кроты, сидели в своей коварной шахте. Щит кое-как ещё двигался вперёд, но начинались неприятности «в тылу», в уже выложенном тоннеле. Порода, лишённая опоры, наваливалась на тюбинги со страшной силой. Вместо равномерного давления земля обрушивала на тюбинги сильные удары. Металл не выдерживал, волосяные трещины разрывали чугунные кольца; тюбинги рвались под напором земли. За короткий срок выбыло из строя сорок тюбингов.
— Неужели же теперь идти на поклон к кессонщикам? Попробуем ещё один состав, честное слово последний, — говорили работники шахты.
Таких «честное слово, последних» попыток было не меньше десятка...
Пустоту стали заполнять гравием, в расчёте, что он пропустит сквозь себя воду, но сам не уплывёт. Сначала ничего не получилось: гравий забивал шланги, он, словно пробками, затыкал отверстия в тюбингах, он задерживался на сводах тоннеля и не проходил дальше, не заполнял пустоту вокруг тюбингов. Решили испытать ещё одно, «последнее» средство — начали нагнетать гравий не со свода, а с середины тоннеля. И задержки прекратились, нагнетание пошло легче... На гравий стали дробить известняк, отбитый из забоя. Он пропускал воду, как фильтр, но сам оставался на месте. А когда щит уходил дальше вперёд, к известняку подбавляли песок с цементом, и кольцо тюбингов оказывалось замкнутым плотной водоупорной массой. За одну смену тампонажники нагнетали по двадцать три вагона гравия и раствора.
Тоннель уходил все дальше и все ниже. Известняки становились все более трещиноватыми, трухлявыми. Щит проходил под рекой. Вода подстерегала на каждом шагу. Кто знает, откуда могли прорваться подземные озера и водопады! Чтобы «не тревожить» породу, сократили число взрывов, подрывали теперь только низ забоя. Щит медленно и осторожно прощупывал путь в слоях земли, а вода все прибывала. Можно было подумать, что щит вышел в подводное плавание. Рапортички ежедневно отмечали «интенсивный капёж». Бывали дни, когда люди работали по пояс в воде.
Вся шахта находилась на осадном положении. Каждый знал, что меры приняты, что, если даже вода и прорвётся, она будет побеждена. По первому сигналу: «Полундра! Вода!» на все площадки кинутся люди с деревянными щитами, забивая прорву паклей, песком, металлом. Нестрашно даже затопление. Тоннель, как большой военный корабль, разделён отсеками, перегорожен железобетонной перемычкой. Если вода ворвётся, люди уйдут к этой перемычке по высоким трубам; если даже будет затоплена часть тоннеля выше человеческого роста, люди выйдут в металлические двери, устроенные в самом верху перемычки... Но все эти меры так и не понадобились.
Тоннель уходил под уклон, и вся масса воды тоже устремлялась вслед за щитом, сливаясь в общий весёлый поток. Проходчиков уже переименовали в «подводчиков» и предлагали шахткому вместо обычных спецовок выдавать водолазные скафандры. Шутки шутками, но воду надо было унять, хотя бы задержать те потоки, которые бежали по оболочке тоннеля, нагоняя шит. Решено было заполнять трещины в известняках тампонами, как тампонируют глубокие раны. Щит уходил вперёд, а за тюбингом бурили глубокие скважины, расходящиеся лучами; туда вставляли штуцеры и с силой нагнетали цемент. Сжатый воздух толкал цемент, заставлял его искать слабые места, заполнять трещины и пустоты в породе. Свод превращался в монолитную массу. Чтобы сэкономить цемент, работники Метростроя научились заполнять трещины... дымом —- конечно, не чистым дымом, но особой цементирующейся золой, которую инженеры Метростроя добыли из дыма московских теплоцентралей.
Глубокий тампонаж преградил путь водам. Инженеры удовлетворённо подсчитывали — приток воды стабилизовался. А было время, когда насосы откачивали в реку до 7 тыс. кубометров воды в сутки, а потом эта проклятая вода опять возвращалась в шахту, совершая свой круговорот, к великой ярости проходчиков.
Тоннель не боялся теперь ни обвалов, ни затоплений. Маркшейдеры подтвердили точность проложенной трассы. Первый подводный тоннель, построенный в Советском Союзе, оказался прочнее и надёжнее, чем многие заграничные тоннели. Так, например, тоннель, проведённый под рекой Ист-Ривер (США), после. отделки чугуном оказался ниже на 35 сантиметров из-за оседания илистого грунта. Пришлось ломать тюбы, поднимать домкратами кровлю. А сколько тоннелей после постройки вдруг начинало «дышать»: пути выпучивались, кровли обрушивались, в пустотах за отделкой начинались обвалы! Но тоннель под Москва-рекой стоит недвижимо и прямо в своей непроницаемой броне.
Так день и ночь движется подземный комбайн. Земля нехотя расступается перед людьми. От центра города лучами на юг к на восток уходят замоскворецкий и покровский радиусы московского метрополитена. Недалеко то время, когда голубые поезда будут в несколько секунд пересекать Москва-реку под землёй, проносясь по «подводному мосту», первому в СССР.
Комментариев нет:
Отправить комментарий