На одесском рейде стояли французские крейсера. Шел год тысяча девятьсот девятнадцатый.
В этом южном приморском детстве Вайнштейну запомнились зимы: холод простуженных зданий, сугробы грязного снега у портовых складов, мерзлый шаг всеобуча. Шли годы двадцатый, двадцать первый.
Вайнштейн чистил винтовку, потом украдкой, стыдясь себя, измерял ее части — винтовка оказывалась в «золотом сечении». Этого быть не могло: винтовку собрали в Туле, она валялась в окопах румынского фронта, потом ее передали в резерв. Она «состояла на вооружении» пересыпского райкома РКСМ — с погнутым штыком, с несводимой ржавчиной в канале...
При чем тут «золотое сечение» — этот великий непогрешимый принцип искусства? Вайнштейн хорошо знал этот принцип гармонии частей и целого. Гармония выдерживалась благодаря тому, что соотношение целого и большей части было таким же, как и соотношение большей и меньшей части.
Быть может Вайнштейн обманывал себя при подсчетах, но все вещи вокруг него были построены в «золотом сечении». Якоря, печи, винтовки. Вайнштейн мечтал быть художником. Желания боролись в нем, мечтательность от этого вырастала.
Падал снег. Муть зимнего вечера качалась вокруг. Вайнштейн подходил к товарищу-подростку с винтовкой. Тот топал ногами, приплясывал в рваных сапогах. Жался, горбился.
— Ты стой, не шевелись, — приказывал Вайнштейн и пальцами измерял подростка — его туловище, ноги, голову. Взвод затихал, пока Вайнштейн высчитывал, делил, умножал.
— И ты в «золотом сечении». Смотри, — Вайнштейн протягивал листок с вычислениями. Взвод гоготал.
Выстрел в соседнем переулке обрывал веселье. Командир отправлял патруль. Вайнштейн уходил в темноту, сжимая винтовку. Ветер с моря. Трtпыханье теней.
— Стой. Кто идет?
Так шла молодость. Уже давно уплыли к Босфору французские крейсера. На одном из них Вайнштейн видел красный флаг.
*
Разруха трепала страну. В газетах отмирали фронтовые сводки. Комсомол ремонтировал паровозы, караулил склады, изучал политграмоту. Все это делал и Вайнштейн.
Дни и ночи проходили в райкоме. На подоконнике босой сидел секретарь райкома, семнадцатилетний Семка Липензон. Всю осень по вечерам он читал на подоконнике «Капитал», том первый. Карман оттопыривала круглая райкомовская печать.
Пустой, открытый настежь особняк несмолкаемо гудел: в его недрах таился разбитый вконец рояль, на котором всегда кто-нибудь бренчал.
Вайнштейн рисовал. Он писал лозунги.
«Садясь обедать, помни о тех, кому не хватает лебеды».
Был голод.
Когда всю Россию обошла телеграмма о прибытии в Одессу первых пароходов с американскими тракторами, Вайнштейн уже был в Художественном училище. Райком направил его работать в исполбюро. Строить вуз. Позади остались изъятие зерна в молдавских кулацких хуторах, борьба с бандитами. Комсомол переходил к вузовским делам.
Расслоение студенчества, чистка профессуры, ремонт здания, распределение стипендий, — кто скажет, что здесь было мало дел для комсомольского активиста? Вайнштейн ходил с надорванной глоткой, усталый и злой.
Лекций он не посещал. Изредка, зайдя в пустую аудиторию, он что-то неловко чертил на доске: какой-нибудь фасад или деталь фасада. Чертеж валился на сторону, мел пачкал руки, Вайнштейн вспоминал всеобуч, холод тех зим, «золотое сечение», якоря на берегу...
— А не пора ли нам самим за учебу? — спросил его однажды пелитком училища.
— Действительно, пора...
В 1925 году Вайнштейн перевелся в Москву, на третий курс Вхутемаса. Он приехал с женой. Здесь можно было учиться. Учиться! Вуз здесь был уже построен, профессора подобраны, комсомольский актив сколочен.
Вечером, измотавшись в поисках общежития, Вайнштейн с женой очутился в заброшенном здании. Огромный и темный зал. Обрывки каких-то труб под потолком. Койки. Шпалеры коек. Вайнштейн лег на одну из них. Жена легла на соседней. И они заснули. Никто не спросил их права на обитание в этом зале. Это была знаменитая Гальяновка — классическое общежитие студенческой Москвы тех лет.
Вскоре жена поступила работать на текстильную фабрику, а Вайнштейн — на стройку. Нужно было работать, чтобы жить и учиться.
То утром, то вечером, то среди ночи уходил Вайнштейн на работу. Он строил Институт Ленина. Будущий архитектор сидел у входа, в будке. Он был табельщиком. Потом он стал помощником десятника.
Здание было уже подведено под крышу, когда Вайнштейн перешел на работу в контору. Он изучал на практике техническую прозу водопроводных и канализационных работ. В вузе теперь он помогал товарищам в этих вопросах.
Первые шаги Вайнштейна-архитектора совпали с началом работ по реконструкции Москвы. В те годы строитель, поднявшийся на леса, видел с их десятиэтажной высоты старую Москву, бесконечную путаницу ее кривых переулков, ржавую пестроту ее крыш. Прохожий еще не замечал, как спрямляло новое здание кривизну старых улиц, ему еще и невдомек было, прохожему, что пустое место, оставленное между двумя постройками, вовсе не пустое место, а Сталинское шоссе, новая радиальная магистраль Москвы, которая скоро соединит Сталинский район столицы с ее центром.
Красными линиями своих фасадов новые дома уже совпадали с планом новой Москвы. Но совпадал ли их стиль со стилем новой Москвы? В этом было трудно разобраться — и не только Вайнштейну.
В вопросах архитектуры в те годы господствовала неустойчивая идеология. Она зачастую увлекала молодых на путь бесплодных исканий и неизбежных ошибок. Наконец отказавшись от бесполезного спора на темы «что есть архитектура: искусство или техника?», молодые, в том числе и Вайнштейн, обратились к многовековой культуре прошлого. Так наступила пора уже не школьносеминарского, а творческого проникновения в опыт великого зодчества античных времен и эпохи Возрождения.
*
Осенью 1931 года советские и западные архитекторы вступили в конкурс на лучший проект Дворца советов. Вайнштейн решительно потребовал освобождения его от ряда общественных обязанностей. Наконец-то он мог дорваться до работы!
— Ну, будь по-вашему, — сказали ему.
В тот же вечер Вайнштейн разложил на столе и подоконнике свою чертежную доску.
В плывущем хаосе циркулей и линеек перед молодым архитектором возник однажды образ Микеланджело. Гениальный художник был настоящим зодчим, он сам сооружал то, что замышлял его творческий гений. Задумав карниз дворца Вернези, он выставил модель на суд парода, и Рим сходился на площади и спорил об искусстве.
Отведя и сторону товарища, Вайнштейн шептал:
— Что, если нам удастся? Мы станем работать на лесах. Мы поднимем здание с чертежной доски. Я хочу быть зодчим...
Все это — и воспоминание о Микеланджело среди напряженной работы и желание быть зодчим, а не просто только проектировщиком — все это было хорошим признаком.
Вайнштейн уже находился к этому времени под обаянием великих образцов прошлого. Рядом с эффектными, выразительными, зачастую величественными творениями архитектуры прошлого рационалистические дома-коробки выглядели серо, скучно и неприятно поражали убожеством творческой мысли. В среде молодых архитекторов прочно завоевал симпатии неоклассицизм. Его представители в советской архитектуре не занимались громкими и бесплодными декларациями. Они умели не только проектировать, но и строить — мастерски строить — с применением всего строительно-технического опыта и большой заботой о мелочах.
*
Проект бригады получил поощрительную премию. Строить не пришлось. Но в эти последние дни конкурса Вайнштейн сформулировал для себя два главных своих производственных принципа.
Первое: штурмовать в проектировании неразумно. Нужно иметь время, чтобы в проекте учесть все детали, тогда и строить будет легче. Между тем сейчас многие заказчики впервые обращаются в архитектурную мастерскую чуть ли не в тот день, когда уже закладывается фундамент.
Второе: архитектор должен быть зодчим. Нужно вернуть этому прекрасному слову его первоначальный смысл. Архитектор должен управлять всем процессом поднятия здания из кальки первых эскизов. Он должен быть хозяином всех перекрытий, творцом системы дымовых каналов, художником вентиляции. Самая химия строительного материала должна быть известна архитектору. Только тогда он сможет водить рукой каждого каменщика, каждого плотника и предугадывать ошибки прораба.
Одна из главных работ Вайнштейна за эти годы — два девятиэтажных здания на углу Садово-Земляного вала и будущего Сталинского шоссе. Дома ИТР — так называются эти здания в титульном списке основных сооружений Моссовета. Это строительство — зодческая школа Вайнштейна.
 |
| Одна из главных работ молодого архитектора Вайнштейна — это два девятиэтажных здания на углу Садово-Земляного вала и будущего Сталинского шоссе. Фото Бор. Игнатовича |
— Архитектор — организатор жизни, — говорит Вайнштейн. Если бы я мог знать, проектируя здание, кто будет населять каждую квартиру, кто будет подниматься но лестницам, раскрывать окна... Забота о мелочи определяет уровень строительной культуры. Архитектура прошлого славится культурной отделкой детали. Нам предстоит заимствовать у прошлого и развить эту культуру для всего трудящегося человечества.
*
Можно сказать про Вайнштейна, что он еще недостаточно опытен, он, действительно, поднял пока еще мало домов. Но никто не может упрекнуть Вайнштейна в том, что он «картинщик».
«Картинщиков» немало в нашей архитектуре. «Картинщиком» называют того, кто, пренебрегая служебными элементами постройки, слишком налегает на разрисовку эскизов: пальма у входа, круто взбитые облака, блеск накатанного асфальта.
Но вот выстроен дом. Сняты леса, высажены елочки. Вышел из ворот дворник со шлангом. Приемочный акт уже составлен, и на возах и полуторатонках начинает съезжаться в дом еще одна ответственейшая комиссия. Она сгружает в подъездах всяческий скарб, требует у дворника ключи от всех чуланов, предъявляет ордера управдому.
Начинается испытание на прочность. На четвертый этаж тащат рояль. Так проверяется лестница. Хлопают дверьми в квартирах. Так проверяются стекла окон. Идет дождь. Так проверяется крыша.
Проходит два-три года. Жильцы вбивают гвозди в стены, моются в ваннах, спускают воду в уборных. В дымоходах клубится дым...
Как выглядит теперь дом? Невзрачно: осыпалась штукатурка, рассохся паркет, по фасаду выступили какие-то банные пятна. И только парадно сверкает мраморная доска у ворот. На доске имя архитектора. Буквы не стерлись от времени. Видно, один только мраморщик постарался на стройке.
Вайнштейн — не «картинщик». Он, пожалуй, даже суров к своим замыслам. Он хотел бы видеть, как будут стоять они в будущем не в солнечной оправе, а в частой сетке дождя или в белых спиралях метели.
*
И часто он видит его таким — в осенний вечер, когда подходит к стройке, спеша на производственное совещание с прорабом. Борьба за качество — вот программа архитектора на строительстве. Сделать дом красивым и прочным не только на время пуска, но и «на век» — вот задача.
Для этого нужно возбудить в строительном коллективе творческое рвение. Не раз, проводя среди строителей беседу о разных стилях искусства, о колоннаде и портале античных зданий, Вайнштейн спускался с высот теории на землю грубой, перепачканной известью практики.
Оставаясь один, Вайнштейн невольно подсчитывает — кто кому больше обязан, он строительству или наоборот? Он вспоминает, какие знания приобрел он на стройке. Вот сегодня, например, он кое-что узнал о связи балок с прогоном и о сечении арматуры и какую-то еще мелочь — о составе штукатурки.
Ощущение роста не покидает его в эти минуты подсчета и, махнув рукой, он говорит себе, смеясь: «мы квиты», и с этим ощущением роста выходит на крышу, с которой можно видеть всю Москву под синим куполом вечера.
Комментариев нет:
Отправить комментарий